Сергей Мохов – Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия (страница 8)

Зарождающийся гуманистический культ человека сместил акцент похоронных практик с души на тело и на манипуляции с ним (Gittings 1984). Если в Средние века тело могло запросто разлагаться, будучи едва прикрытым землей, то такая картина становится все менее вероятной в городах эпохи Возрождения и тем более Просвещения. Однако подобное положение скорее служит подтверждением растущего интереса к телу, в том числе и к мертвому, чем пренебрежением к нему, обусловленным религией. Перестройка в представлениях о телесном — интересное свидетельство и яркий пример дискурсивных перемен и смены языка средневековой идеалистической философии на язык зарождающегося материализма. Как отмечает Валерий Подорога: «Человеческое тело — теперь только объект, оно индивидуализируется в качестве человеческого, а не тела, принадлежащего исключительно Космосу, единому Богу или Духу, оно обретает знаки профанного бытия, освобождаясь от диктата со стороны сакрального: его исследуют, подвергают вскрытию после смерти, обучают, лечат, тренируют, дисциплинируют, принуждают к труду, — одним словом, наделяют биологией, анатомией, социоморфными и культурными характеристиками. Так, осознавая себя в качестве владельца собственного тела, человек становится картезианским Субъектом» (Подорога 1995).

Это также является доказательством некоторой растерянности человека Нового времени перед пугающей биологичностью тела: мертвые тела разлагаются, распространяют зловоние и т. д. Мир, который видит человек раннего Нового времени, оказывается гораздо сложнее, чем картина, которую рисует средневековая схоластика. Открытие микроорганизмов, а чуть позже и конструирование микроскопа Антони Левенгуком окончательно разрушает идеалистический и духовный мир человека Средневековья и обнажает ужасающую материалистичность жизни.

С развитием медицины, идей гуманизма и рационализма человеческое тело проходит свою онтологическую сборку и приобретает физическую, материальную целостность. Как отмечает Корлисс Ламонт: «Биология не исключает полностью возможность бессмертия для человеческих личностей, но она настойчиво указывает, что любое бессмертие должно иметь в качестве основы естественные тела» (Ламонт 1984). И поэтому вид распадающегося тела в ранее Новое время начинает вызывать все больше вопросов в связи с бессмертием человека, которое продолжает конструироваться, как физическое воскресение.

Это приводит к распространению практик бальзамирования и сохранения распадающегося тела (Trompette and Lemonnier 2009: 9–30; Mayer 2000: 589–606). Если в Средние века бальзамирование рассматривалось как инструмент сохранения святых мощей и доказательство безграничной божьей силы на земле, то в Новое время бальзамация все шире распространяется среди аристократии и богатых горожан[33]. Как отмечает Филипп Арьес: «Помимо этих соображений играет роль еще одна забота, ранее, кажется, не встречавшаяся: забота о целостности тела. В своем завещании 1597 г., за два года до своей кончины в Мадриде, герцог де Терранова требует похоронить его в родной Сицилии, в церкви монастыря, основанного его предками, рядом с "герцогиней, моей возлюбленной супругой". Итак, его телу предстоит долгое путешествие, однако он решительно настаивает, чтобы его тело "не вскрывали, дабы положить в него благовония или что-либо другое, а оставили таким, как оно есть, и так похоронили". Герцог наотрез отказывается от издавна полагавшихся ему по социальному рангу сложных процедур сохранения от разложения его благородной плоти. Мы угадываем здесь туже идею, какую мы уже встречали у врачей: идею целостности мертвого тела, носителя единства жизненной субстанции» (Арьес 1992: 308–309).

Повышенное внимание к физическому телу приводит к необходимости новых манипуляций с ним: положение в гроб, одевание, сопровождение до места упокоения и т. д. Таким образом, серьезные изменения в социальной и культурной сфере, вызванные Реформацией, привели к кардинальному пересмотру отношения к смерти и к умиранию — это изменило и похоронно-поминальные практики, и сами места захоронения, и визуальную демонстрацию скорби[34].

Конечно, такое кардинальное изменение отношения к бренному телу и связанное с этим увеличение вариативности похоронных практик приводит к необходимости нового администрирования и управления в этой области. Похоронная сфера, начав отрываться от власти церкви, встает на путь коммодификации.

Похоронное дело в раннее Новое время: герольды, глашатаи и гильдии секстонов

Коммодификация похоронной сферы в раннее Новое время начинается с высших слоев общества. В Англии и Франции еще с конца XV века похороны аристократии переходят из сферы ответственности церкви под надзор специальных комиссий. Эти учреждения следят за исполнением необходимых ритуалов согласно статусу умершего. Например, они отвечают за то, чтобы во время церемонии гости стояли в правильных местах по рангу и чину, чтобы траурные действия выполнялись в строгой последовательности и никем не нарушались. В Англии эти функции берет на себя гильдия специально обученных людей, именуемых геральдистами. Они называются College of Arms или College of Heralds[35].

Геральдисты назначались британской короной и наделялись полномочиями действовать от имени монарха во всех вопросах, касающихся использования государственных символов, предоставления новых гербов, генеалогических исследований и регистрации новых родословных. Среди основных функций геральдистов значилась организация церемоний с соблюдением всех предписанных традицией правил и обычаев. Именно геральдисты проводили коронации, вели церемонию открытия заседаний палат парламента, обеспечивали правильность ритуала получения титулов и, конечно, занимались свадьбами и похоронами. Например, на королевских похоронах геральдистам отводилось одно из главных мест. Согласно этикету, они занимают место в передней части процессии, где представляют на всеобщее обозрение различные знаки отличия умершего. Как правило, это было рыцарское облачение. Геральдисты несли шлем, шпоры, перчатку, щит, меч и фамильные флаг и герб. Одна из функций геральдистов заключается в чтении полного списка титулов покойного. Эта традиция сохраняется и в наши дни. Например, 9 апреля 2002 года глава геральдической службы Питер Гвинн-Джонс огласил все 437 титулов королевы-матери Елизаветы во время ее похорон в Вестминстерском аббатстве.

Похороны властвующей элиты и тем более монарших особ всегда находились под юрисдикцией специальных государственных учреждений. Поэтому у английской геральдической гильдии существовали аналоги по всей Европе. В Париже, например, это была особая привилегированная корпорация jures-crieurs de corps et de vin — «глашатаи тела и вина» (Harding 2002: 64). Такое соседство мертвого тела и вина в названии может показаться странным, если не знать историю происхождения этого цеха. Дело в том, что данная гильдия отсчитывает свое начало еще с 1415 года, когда в функцию глашатаев входило озвучивание на городской площади (которая, как мы помним, часто совпадала с пространством городского кладбища) различных важных государственных новостей. Например, это могли быть указы городского главы, судебные решения, известия о смерти человека и в том числе сообщения об актуальной стоимости вина. Они выполняли функцию публичного рупора, официального представителя монаршей власти. По сути, это были те же самые геральдисты[36]. Глашатаи тела и вина находились под протекторатом гильдии всех купцов, объединявшей парижских торговцев, и подчинялись муниципальным властям. С начала XVI века услугами геральдистов и глашатаев могли воспользоваться не только особы, приближенные к королевской семье, но и состоятельные горожане, число которых в это время увеличивается. В своем стремлении быть похожими на аристократию все больше богатых людей стало обращаться к элитарным корпорациям для организации похорон.

Первая коммерческая похоронная церемония, организованная jures-crieurs, прошла 15 ноября 1563 года, когда 16 глашатаев были наняты вдовой Жана Ласклопьера, чтобы держать его фамильный герб и доспехи, оглашать его титулы и заслуги и призывать молиться за упокой его души. Дальше, согласно контракту, они должны были сопроводить тело покойного от городской ратуши, где проходило прощание, до храма и места погребения[37]. Известно, что jures-crieurs регулярно нанимались городскими властями для сопровождения и обеспечения похорон местной аристократии. За свои услуги в 1634 году глашатаи брали по 4 ливра на брата. Во всей Европе глашатаи оповещали о похоронах. В Шотландии они ходили по улицам и зачитывали такое сообщение: «Возлюбленные братья и сестры, я приношу вам известие, что наш покойный друг покинул этот мир по милости Всемогущего Бога. Его звали Вилли Вудкок, он был третьим сыном Джимми Вудкока, обувного мастера. Я прошу вас пойти на его похороны в четверг в два часа дня» (Raeburn 2016: 36–51).

С развитием грамотности и возможностей печати функцию приглашения на похороны вместо глашатаев стали выполнять скорбные письма. По крайней мере, уже в середине XVII века около 4000 из 17000 похорон в год в Париже сопровождались подобными приглашениями (Harding 2002: 82). Похоже, что похоронное приглашение как специальная форма письма появилось в XVII веке и функционировало в основном как входной билет по причине ограниченного количества сидячих мест в церкви и порций на похоронном обеде. Среди самых ранних печатных скорбных карточек были такие, в которых значилась фраза «… и принесите этот билет с собой». Особо важным гостям часто присваивался номер в билете, чтобы обозначить их положение в похоронной процессии. Но изменение концепции семьи, о которой я уже упоминал выше, и смена похоронно-поминальной парадигмы с отмаливания усопшей души на биографический нарратив привели к тому, что необходимость оповещения большого количества людей о смерти попросту отпала. Похороны все больше приобретали черты ограниченной семейной церемонии, и такое приглашение стало важным знаком близости приглашенного к семье покойного.