Сергей Мохов – Археология русской смерти. Этнография похоронного дела в современной России (страница 12)

Крайне показателен один из случаев, который произошел со мной в процессе полевой работы. В местной администрации небольшого поселения идет живое обсуждение технического проекта будущего колумбария и парка памяти. Владелец ритуального агентства хочет получить участок для строительства этого объекта и перечисляет самые различные аргументы в свою пользу. Наконец обсуждение доходит до вопроса финансирования и оплаты потенциальных услуг фирмы. Далее происходит следующий диалог:

Представитель администрации: А почему люди должны будут платить за этот ваш колумбарий?

Директор ритуального агентства: Потому что это нормально, когда люди платят за обслуживание. Они вносят каждый год абонентскую плату. Взамен мы всё чистим и красим. Мы планируем установить фонтаны, разбить парк, постоянно убирать мусор. Чтобы было не как у вас на муниципальном кладбище.

Представитель администрации: Людям это не нужно. Что они сами тогда будут делать?

Директор ритуального агентства: Как что?! Скорбеть! С мертвыми общаться.

Представитель администрации: Нет, им ухаживать за могилами надо.

Из дальнейшего диалога становится понятно, с точки зрения представителя администрации, ритуальная практика поминовения усопших заключается в ремонте надгробных сооружений, покраске ограды, вывозе мусора и т.п. По мнению представителя администрации, если кто-то другой будет делать это за родственников усопших, то фактически это будет означать разрушение поминальной практики. Похоронно-поминальный обряд предполагает особый режим взаимодействия с материальным миром — постоянный его ремонт.

В книге «Русские разговоры» Нэнси Рис описывает, как во время перестройки простые люди обсуждали повседневные трудности. Она отмечает, что главным мотивом этих разговоров являются жалобы, которые она называет «литаниями»: «Литании — это речевые периоды, в которых говорящий излагает свои жалобы, обиды, тревоги, несчастия, болезни, утраты»[56]. Рис обращает внимание, что «литании» выстраиваются по схеме сказочных сюжетов, где герой литании (как правило, сам рассказчик) встречается с множеством трудностей, преодолевает их и оказывается победителем. Как отмечает Рис, даже простой поход в магазин за продуктами превращается в повествовании рассказчика в приключение с открытым финалом. Рис полагает, что «литании» являются основой коммуникационной среды постсоветской культуры, а трудности — неким желанным состоянием.

Я полагаю, что при взаимодействии с похоронной инфраструктурой реализуется тот же принцип, что и в «литаниях», — преодоление трудностей, то есть инфраструктурной дисфункциональности и сбоев. Образы поломки актуализируются в практиках и разговорах как нечто естественное и даже желанное, и при этом именно преодоление становится центральным элементом похоронного ритуала. Инфраструктурная дисфункциональность в чем-то дублирует предсмертные (и, возможно, посмертные) муки покойника: если близкий человек мучился, то и его родные должны разделить сним трудности, страдая от несовершенства похоронной индустрии. Состояние инфраструктуры становится одним из кодов траурного ритуала, а тело и его перемещение — центральным элементом российских похорон. Дорога приобретает особое значение: тело нужно сопровождать в катафалке, обязательно находиться рядом с ним во время всех тягот и проблем, которые возникают на протяжении всего похоронного процесса.

Почему ремонт становится желанным состоянием для всех:

социологическое обобщение

В заключительной части интерпретации я предлагаю соединить всех акторов вместе и придать моим интерпретациям теоретически осмысленный вид.

Теоретические наработки в области этнографии инфраструктуры демонстрируют ряд нормативных ограничений, которые изрядно усложняют рассмотрение дисфункций как варианта нормы, — здесь и начинаются проблемы с концептуализацией[57]. С одной стороны, «поломка» и «ремонт» предполагают, что объекты бывают двух типов: «рабочими» и «сломанными». Соответственно, функциональное состояние воспринимается как некое «нормальное» состояние, а дисфункциональное — нет.

С другой стороны, дисфункция якобы всегда требует определенных действий по ее устранению. За аксиому берется утверждение, что социотехнические структуры стремятся к идеальному рабочему состоянию и устранению поломки. Такие системы тяготеют к минимизации рисков выхода из строя, поддерживая функциональность и совершенствуя технический уровень. Социотехнические структуры можно описать как большой муравейник, который в случае повреждений моментально пускает все силы на их устранение[58]. Однако собранный мною полевой материал говорит о другом, и этому есть свое социологическое объяснение.

Дело в том, что сам процесс исправления дисфункциональности инфраструктуры, как и любой другой вид деятельности, является социальным действием, в которое прямо или косвенно включаются несколько акторов. Иными словами, процедура наладки чего-либо предполагает активную коммуникацию и обмен. Например, участники процесса ремонта знают, кто именно отвечает за починку того или иного объекта инфраструктуры, кто может исправить поломку и как быстро.

В этом смысле конечная цель ремонта не обязательно достижима — участники могут преследовать собственные цели, исходя из субъективных представлений и задач. Если исправление дисфункции приносит больше издержек, то можно говорить, что ремонт становится самоцелью. Как особый вид деятельности, процесс починки предполагает формирование специфического социального пространства («repair culture»), описанного выше. Тим Дант отмечает, что ручной ремонт имеет преимущество перед промышленным, потому что вносит в процесс большую коммуникативность — нам нужно привносить в этот процесс элемент человеческого[59]. Именно поэтому в случае похоронного дела ремонт не рассматривается как функционально-техническая процедура.

Ремонт становится самоцелью, когда акторы не заинтересованы в рабочем состоянии объекта и его технической исправности. Процесс ремонта не только позволяет акторам коммуницировать между собой, но и выстраивает особую режимность отношений между ними. Можно сказать, что в подобных практиках размывается объектность вещи. Уже не имеет значения, как функционируют объекты инфраструктуры с точки зрения нормативной рациональности, важен только социальный смысл интеракций, который возникает в процессе обслуживания/ремонта этих вещей.

Для того чтобы вещь не потеряла своей функциональности, нужно приложить «полуусилие», выполнить определенную форму «недоремонта», когда достаточно, например, всего лишь подпереть падающую ограду, а не заменить ее. «Полуусилие» не соотносится с такими понятиями, как экономическая эффективность и долгосрочная прагматика: в перспективе подобные действия требуют больше ресурсов как человеческих, так и материальных. Но подобные «полуусилия» создают пространство коммуникации, формируют сети обмена. Включение в процесс поддержки и «полуремонта» требует участия огромного количества акторов: у кого-то можно достать нужную деталь, кто-то знает, как с ней нужно обращаться и т.д.

В похоронном деле аналогичная структура складывается между участниками сети по обмену/торгу различными материальными объектами, информацией и неформальными связями. Дисфункциональное состояние становится структурной интеракцией, что обеспечивает существование системы похоронного дела. Например, похоронные агенты знают специфику каждого инфраструктурного объекта и могут сделать его использование более комфортным. В ряде случаев это касается сохранения тела в морге, процесса выбора и получения места на кладбище и т.д. С позиции ритуала такое взаимодействие с окружающим миром и есть часть обрядовой практики.

С позиции же инфраструктуры подобный режим работы кладбища говорит о его дисфункциональности. С одной стороны, кладбище функционирует, на его территории совершаются захоронения и т.д., но этот процесс связан с необходимостью согласований, поддержания норм традиционных практик и принципов коммуникации, которые сформировались в локальном социальном порядке. Ограниченность использования объекта инфраструктуры в этом контексте является нормой.

«Подпоркой» и «полуремонтом» является необходимость ручного управления объектами инфраструктуры. Они не функционируют по определенным правилам, нормам, регламентам и т.д., что в принципе является характерной чертой социотехнических систем. Работа объектов инфраструктуры возможна только если есть тот, кто обеспечивает их связывание — тот, кто формирует сеть, используя уязвимость инфраструктуры.

В западной теории инфраструктуры принято различать maintenance и repair. Если первое понятие — это именно поддержка, тот вид деятельности, что позволяет вещи не ломаться, то второй термин обозначает процесс возвращения объекту функциональности. В контексте приводимых эмпирических примеров эти два действия сращиваются в одно действие — ремонт никогда не заканчивается, но становится формой поддержания работы социо-технической структуры в приемлемом состоянии.

Специфическая характеристика объектов социальной инфраструктуры[60] не позволяет рассматривать их в отрыве от структуры властных отношений и проявления политической воли. Любые манипуляции и действия с объектами инфраструктуры, выходящие за рамки принятых практик, всегда являются вызовами и угрожают всей системе, потому что создают прецедент. Именно поэтому власть сопротивляется неконтролируемым изменениям социальной инфраструктуры, которая дает сбои в местах, где недостаточно политической воли для ее поддержания[61]. Состояние поломки может стать нормой и отображением специфической формы политического контроля, уже продемонстрированной мной ранее.