Сергей Милушкин – Зарница (страница 83)

Галина покачала головой и отвернулась. Он был ей противен. Мерзок.

— Ну не знаете и не знаете, чего сразу психовать… — пробурчал физрук. — Николай Николаич, вы же в то время жили… как это называется?

Военрук пробуравил молодого учителя тяжелым взглядом:

— Полати. Это называется полати.

Глава 43

1941 год

Шаров попятился, наткнулся на скамейку и, не удержав равновесие, сел прямо на мокрые деревяшки. Сколько раз он слышал этот голос во сне и каждый раз удивлялся — почему Петр Андреевич, его тренер, говорит словно бы чужим голосом — басовитым, медленным, слегка нараспев, когда этот медленный голос ему не то чтобы не шел, он ему словно не принадлежал. Приезжая на тренировку, Илья вслушивался в команды и порой даже забывался, пытаясь понять, в чем же дело — то ли эхо стадиона так искажало голос тренера, то ли еще непонятно что, но ему постоянно казалось и даже снилось порой, что настоящий голос его тренера другой — резкий, порывистый, грубоватый.

— Эй, ты слышишь меня⁈ Илья, ты где витаешь?

Илья смотрел на Петра Андреевича будто бы впервые его видел и пугался своего состояния.

— Больше никаких отлучек со сборов! — говорил медленно тренер. — Вот стоит один раз дать слабину, ты готов на шею сесть! Да все вы такие! — ругал его тренер, но все равно отпускал — спортсмены должны расслабляться, иначе результатов не видать.

— У меня такое ощущение, — как-то раз сказал ему Петр Андреевич в раздевалке, что ты меня принимаешь за кого-то другого. — У тебя все хорошо?

— Да, — быстро ответил Илья. — То есть…

— Что? Опять?

— Ага… — признался он. — Голова болела так сильно, что всю ночь не спал.

Он не сказал, что ему снился какой-то «другой» тренер, очень похожий на Петра Андреевича, но говоривший отрывисто, резко, словно отдавая приказы.

— На носу чемпионат, а ты мне только сейчас об этом решил сказать⁈ — тренер покачал головой. — Ты в своем уме?

Илья уставился в пол. Что значит — только сейчас, — подумал он, — если мне снится это почти каждую ночь. Но кому о таком расскажешь? Даже психологу в диспансере — и то вряд ли, — затаскают по обследованиям, а потом однозначно спишут. Кому нужен неадекватный спортсмен, от которого никто не знает, что ожидать. Это хорошо, если в Союзе. А если инцидент случится за бугром? Головы полетят у всех — от низа, то есть тренера, до самого верха. Прецеденты уже были.

— Я… просто… не думал, что это…

— Ты не думал? На кону чемпионат СССР и твоя путевка в Париж восемнадцатого января. Ты забыл? Всемирные легкоатлетические игры в помещении!

— Я не забыл… — угрюмо ответил Илья.

— Так какого лешего⁈ — тренер произнес это медленно, чуть ли не по буквам.

Илья молчал. Не мог же он признаться, что ему попросту страшно и он не понимает, что с ним творится.

— Прямо сейчас едешь в диспансер. Я позвоню главврачу Осееву, чтобы принял тебя вне очереди. Пройти полное обследование. Как хочешь. Пусть по косточке тебя разберут, но мне нужно знать, не упадешь ли ты через месяц на чемпионате СССР. Ты меня понял?

— Да.

Илья снова посмотрел на тренера.

— Что ты на меня постоянно так смотришь? — не выдержал Петр Андреевич. — Ты все время меня разглядываешь, будто впервые видишь! Может… со мной что-то не так? — его голос смягчился. Все-таки он любил Илью и не хотел натравливать на него всех собак.

— Нет… все так… просто иногда мне кажется, что… вы — будто не вы… — Илья пожал плечами.

После долго молчания тренер вдруг сказал:

— А знаешь, я ведь то же самое хотел сказать. Будто бы ты порой явно не ты. Как это объяснить? Не знаю. Соберись, Илюша. Я тебя очень прошу. Потом, после чемпионата мы с тобой разберемся, кто из нас кто. Кто — настоящий, а кто не очень. Ты понимаешь? Постарайся быть настоящим. Сейчас. Здесь.

Илья кивнул.

— И я тоже постараюсь, — сказал тренер, тряхнул его за плечо и вышел из раздевалки.

— Эй, ты слышишь меня⁈ Андрей, ты где витаешь? — раздался резкий голос над самым его ухом и Шаров вздрогнул. Прямо перед ним стоял высокий человек — он был в темном пальто или плаще, шляпе и лица его почти не было видно, только контуры.

— Андрей? — спросил Шаров. — Я не…

— Ты мне голову не морочь… Я ведь давно уже не мальчик! — голос рубил и отсекал, словно хлыст и каждое слово будто стегало его по щекам и ушам. — Как ты мог так поступить? Нет… я все понимаю, может быть, у тебя там что-то взыграло по молодости, или мы не до конца друг друга поняли… но ведь я на тебя рассчитывал! И ты сказал… ты поклялся! — что не подведешь и все пройдет как надо! Я помню твои слова как сейчас, хоть ты и произнес их четыре года назад!

— Но я не… — попытался вставить Шаров, но мужчина тут же прервал его.

— Я тебе пока не давал слова! Помолчи! Я сейчас не спрашиваю, где ты был — это уже не особенно и важно. Видишь, что творится? Ты видишь⁈ — мужчина посмотрел в мятущееся, изрытое черными тучами небо, прислушался к далекому гулу немецких бомбардировщиков и махнул рукой в сторону застывших трибун: — Но по сравнению с тем, что было тогда — все это… — он усмехнулся, — цветочки! По твоей прихоти я побывал в аду. И понятия не имею, почему еще жив!

Шаров лихорадочно обдумывал свое положение, а также — кем мог быть этот мужчина. Если Андрей Емельянов, его двойник — хотя, как это могло выйти, он ума не мог приложить, то значит сейчас перед ним стоит либо тренер, либо… кто-то из команды. Судя по возрасту — а мужчине по голосу можно было дать лет пятьдесят, скорее — первое.

Он подвел, подставил тренера — на том самом выступлении четырехлетней давности. Тогда понятен гнев этого мужчины. Только вот как его убедить в том, что он совсем не Андрей Емельянов и вообще не имеет отношения к давно прошедшему забегу.

Как сказать, что прямо сейчас в избушке, затерянной где-то в подмосковном лесу, его ждут перепуганные и голодные школьники, которые о Великой отечественной знают лишь из фильмов, учебников истории, да рассказов бабушек и дедушек.

— А теперь говори, если есть что сказать. Я почему-то чувствовал, то ты придешь. Ты ведь знаешь, я живу неподалеку, но давно здесь уже не бывал, не могу находиться в этом месте после всего, что случилось. Завтра добровольцем ухожу на фронт. Решил посмотреть последний раз на стадион, дорожки, которым столько отдано лет. Честно говоря… было страшно. Даже издали, проходя мимо, старался не смотреть в эту сторону. А сегодня вечером будто что-то меня дернуло — я подумал, какая уже разница, его тут все равно не будет. И правда — его тут нет. Зато есть ты.

— Кого? Кого тут нет? — хриплым голосом спросил Шаров, оглянувшись. На стадионе и прилегающей территории и правда никого не было — однако за каждым деревом и кустом ему чудились глаза и странные бесплотные тени. Но все это, конечно же, было обманом зрения — ветки кустов шевелились на ветру, а шелест листьев был похож на сердитый шепот беззубого старика.

ШЕПОТ.

ТЫ ПРОИГРАЕШЬ… ШЬ… ШЬ…

Сколько раз он просыпался в холодном поту от этого леденящего шепота — начиная со школы, и потом пошло-поехало, шепот преследовал его везде и всюду, хотя после армии он научился с ним более-менее сосуществовать.

— Зря ты мне не послушал… — сказал мужчина. — Не нужно было с ним договариваться ни о чем. Ты же… ты был лучшим. У тебя и так бы все было, без этого… Зачем?

Шаров поднялся с мокрой скамьи — мужчина оказался даже чуть выше его роста, но лица его он все равно не разглядел — было слишком темно.

— Тренер… — вдруг вырвалось у Шарова. — Я… ничего не помню. Совсем ничего. Я не помню ни тот день, ни человека, про которого вы говорите, я вообще не знаю, что сделал плохого, чем навредил вам и… что вообще стряслось. Я ничего этого не помню. И я пришел сюда вовсе…

Зачем я пришел сюда? — вдруг подумал Илья. Потому что больше идти было некуда. Он рассчитывал найти здесь ответы. Что-то ему подсказывало, что началось все именно на этом стадионе — тогда еще имени Сталина. Ему казалось, что он даже узнавал и этот павильон, где переодевался сотню раз и бетонные трибуны, и многочисленные скульптуры на дороге, опоясывающей стадион. Но как такое может быть? Давным-давно стадион Локомотив перестроили, он стал современным, с удобными подтрибунными помещениями, отличными раздевалками и, конечно, великолепной беговой дорожкой. Как он выглядел раньше? Шаров был уверен, что ни разу не оглядывался на старые фотографии, которые висели на доске, посвященной прошлому стадиона.

Луна на мгновение выглянула из-за мятущихся туч и лицо мужчины на долю секунды вдруг мелькнуло перед ним. Шаров никогда не был слабонервным и даже наоборот, многие девушки обвиняли его в чрезмерной холодности и пониженной чувствительности. Но тут его словно передернуло — он отшатнулся, не в силах сдержать чувство леденящего ужаса. Лицо мужчины, которое тот скрывал за серым шарфом было обезображено чудовищным, невыносимым ожогом или жутким шрамом — что это было на самом деле — понять за долю секунды он не смог. Онемевший мозг словно парализовало. Словно бы перед ним возникло чудовище из какого-то давнего, скрытого глубоко в подсознании сна.

И только глаза на этом лице, серые и печальные, оставались нетронутыми. Эти глаза были ему очень хорошо знакомы.

Он не ошибся, когда назвал мужчину тренером.

— Тренер… — повторил растерянным хрипловатым голосом Шаров.