Сергей Милушкин – Зарница (страница 28)

Он прислушался. Никаких перекличек участников поисковых отрядов, лая собак, если их искали с собаками, звуков техники, мотоциклов и вертолетов… ничего. Враждебная, налитая тревогой и мрачным предзнаменованием тишина.

Но ведь их должны искать!

Он снова машинально глянул на часы и тут же отдернул руку, вспомнив, что «Casio», купленные по огромному блату за 150 рублей, вдруг перестали работать.

Сейчас примерно шесть, полседьмого. Хотя может быть уже и семь. Время в походе течет быстро. Значит, как ни крути, их уже часа три должны искать. Судя по карте «Зарницы» и воинской части, которую он довольно хорошо запомнил, территория довольно большая, но все же не бесконечная. К тому же, командованию совершенно точно известно, где именно они могут находиться — плюс минус пару тройку километров.

Так почему же их до сих пор не нашли? Он вдруг вспомнил про парадокс Ферми, который слышал в передаче с академиком Капицей.

«Если по всем признаками они должны быть здесь, почему же их до сих пор не обнаружили?» Речь, разумеется, шла об инопланетянах, но сейчас он почему-то сам чувствовал себя тем самым инопланетянином, только речь шла не о космосе, а о родной планете.

«Нас не могут найти на нашей родной планете, в нескольких десятках километрах от Москвы!» — Эта мысль жгла его мозг, и он ничего не мог с этим поделать.

Вдохнув удивительно чистый и свежий воздух, Шаров поежился — сырость проникала до костей, заставляя все тело мелко дрожать. Затем он спустился по скользким ступенькам и шагнул в мокрую траву к темнеющему колодцу.

Ведро стояло на закрытых ставнях. Он заглянул внутрь — оно было почти пусто, лишь на дне плавало несколько маленьких желтых листьев. Он покачал головой и вдруг краем глаза уловил на дне какой-то отблеск, который поначалу принял за обман зрения. Присмотревшись, он понял, что под одним из листиков торчит краешек чего-то блестящего.

Шаров медленно опустил руку, поскреб пальцами по дну и достал монетку.

Он потер ее пальцами, соскабливая мелкий песок, приблизил к лицу, пытаясь различить номинал. 3 копейки. Шаров хмыкнул.

— Надо же, — вполголоса сказал он. Монетка была хоть и не новой, но в отличном состоянии. Однако, когда взгляд его уперся в год, Шаров замер.

«1938» — прочитал он мелкие циферки в самом низу.

— Это точно какая-то шутка, — сказал он. — Как такое может быть?

Постояв в недоумении, он сунул монету в карман, затем вылил воду из ведра и поставил его на землю. Не спеша раскрыл защитные ставни и когда вторая опустилась, резко вздрогнул. За нею стоял человек. Он даже не сообразил, что это человек — лишь испугался и испуг этот был почему-то настолько сильным, что Шаров попятился и едва не упал на скользкой траве.

— Илья Андреевич! Извините… это я… — послышался мальчишеский голос.

Шаров моргнул и только пару мгновений спустя до него дошло, что это Витя.

— Черт! — выругался Шаров. — Что ж ты как привидение? Знаки подавать надо!

— Я не подумал… Да и кого тут бояться…

Шаров вспомнил про странного мужчину, хотел было ответить резко и зло, выплеснув на пацана накопившийся стресс, но заставил себя промолчать.

— Я… хотел спросить, — сказал Витя, подняв ведро за ручку. Цепь лязгнула по деревянному остову колодца, проволочилась по земле и когда Витя опустил ведро в раскрывшееся чрево, натянулась, слегка подрагивая. Он взялся за ворот и начал медленно его вращать, глядя на командира. — Вы же мне не поверили тогда? На стадионе? Да?

Шаров обошел колодец с другой стороны и тоже взялся за ворот.

Ведро медленно опускалось вниз.

— Нет. Не поверил. — Он вдруг подумал, что всего несколько часов назад у него было огромное количество вопросов к этому странному мальчику и вдруг не осталось ни одного. Он столько всего передумал за эти недели, что порой буквально не находил себе места. И что теперь? Перед ним стоял обычный советский шестиклассник, который просто хотел, чтобы Шаров победил.

Мальчик не мог знать, что Леонид Остапенко ловким маневром опередит его и придет первым. Виной всему сложившиеся обстоятельства. Солнце, вдруг выглянувшее над чашей стадиона и ослепившее спортсменов, вторая дорожка, хотя он всегда стартовал с третьей, в конце концов даже предшествовавшая забегу вечеринка, на которую ему не нужно было ходить. Но… позвонил знакомый знакомого, пригласил в ресторан гостиницы «Космос», сказав, что будут две красивые девушки-модели из Дома мод Вячеслава Зайцева… как он мог устоять?

В итоге девушки не пришли, знакомый куда-то запропастился, и он потратил кучу времени на эту прогулку, вместо того чтобы отдохнуть перед предстоящим соревнованием. Однако самоуверенность сыграла с ним злую шутку. Какой Остапенко? Какой Ветров? Это были не соперники, а беременные улитки на фоне русской гончей.

Разумеется, Витя всего этого не мог знать и свои предположения, высказанные там, в раздевалке, основывал исключительно на детских, юношеских фантазиях.

— Сейчас это уже не имеет никакого значения, — Шаров смягчил голос, потому что увидел, как рука парня, держащая ворот, напряглась. — Но я все равно хотел сказать тебе спасибо. Знаешь, перед стартами всегда такая нервотрепка… — Он почувствовал неловкость за ту слабохарактерность, которую проявил перед стартом, начав жаловаться школьнику на гадалку и прочие, оправдывающие его вещи. Мол, пожалейте меня, ведь это не я, а обстоятельства всему виной!

«Тьфу на меня, — подумал Шаров. Аж стыдно. Точно размазня какая-то!»

Но теперь-то уж точно было поздно.

Выходит, и гадалка и этот незнакомый, случайно появившийся в его жизни паренек — были правы и оставалось ему, как и предсказано, — попасть в аварию и спиться. Все к тому и шло, подумал он, вспомнив батарею бутылок на кухне, которая росла с каждым днем. Да и сейчас он думал только об одном: как после окончания этого адского похода завалится в ванную, вытащит из холодильника бутылочку «Арарата», поставит новую пластинку «Модерн Толкин», купленную у знакомого фарцовщика Бори на улице Горького и хорошенько отведет душу, возможно и не только душу, если, конечно, будет настроение и удастся дозвониться кому-нибудь из подруг, которые в последнее время его явно сторонились.

После «взятия» Союза, когда он стал чемпионом СССР на пять тысяч метров в прошлом году, от девушек отбоя не было — но череда неудач и особенно последняя сильно выбила его из колеи. Он стал раздражительным, нервным, мог даже поднять руку на более слабого — хотя и раньше не отличался ангельским характером, все же этот характер помогал ему бороться и — побеждать, теперь же… тянул камнем на дно.

Шаров вздохнул.

— Все равно я не пойму, — сказал он, взявшись рукой за цепь и несколько раз приподняв ее, чтобы ведро погрузилось в воду. — Не пойму, как ты узнал об этом? Я имею ввиду то, что случилось там, на стадионе. Даже… — он помолчал, вслушиваясь в плеск воды на дне колодца. — Даже букмекеры ставили на меня один к двадцати… Знаешь, кто такие букмекеры?

Витя кивнул. Он прекрасно помнил обходительного мужчину в костюме, галантного и пахнущего каким-то невероятно вкусным одеколоном, и то, как он изменился, когда тетя Оля выиграла. Помнил он и трех парней, похожих на молодых быков с глазами, налитыми кровью, точно на корриде — рядом с мужчиной.

Витя был не дурак и быстро сообразил, что как ни крути, а теперь им может грозить опасность, хотя тетя Оля пыталась делать вид, что все законно и так и должно быть. Не должно, — Витя был в этом уверен. Так что да, он знал, кто такие букмекеры.

— Я проиграл в тот день десять тысяч, — сказал Шаров. — Представляешь? Это были мои призовые за прошлый чемпионат. Я решил пойти ва-банк. Поставить все. И проиграл. Но… — цепь в его руке напряглась, заходила натянутой струной и Шаров отпустил ее, взявшись за рукоять ворота. — Там были не только мои деньги… я взял еще в долг. И… через три дня мне нужно отдать эти деньги.

Витя шмыгнул носом. Краем уха он услышал сумму, которую они тогда выиграли, — кажется, двадцать пять тысяч, но признаться честно, он с трудом понимал, куда потратить такую прорву денег. Зная, что мать получала рублей двести, он не представлял, как можно заработать пять тысяч, учитывая, что вся зарплата уходила на еду, квартиру и еще оставалось немного на кино по выходным, да маме на дефицитные блузки.

С его рта чуть не слетели слова о том, что он знает, где можно спросить об этих десяти тысячах и он мог бы ради любимого… (хорошо, не самого любимого, самый любимый — это конечно же Третьяк, но все-таки очень хорошо знакомого спортсмена с обложки календаря в его комнате) спросить тетю Олю, сможет ли она помочь — но открыв рот, не решился это сказать. По крайней мере, пока. Хотя момент был подходящий.

Шаров начал медленно крутить ворот, цепь натянулась еще сильнее и начала с глухим лязгом накручиваться на толстое бревно.

— В общем, — он пожал плечами, — я не знаю, что делать. И не знаю, зачем тебе все это рассказываю. Извини, если что. Больше некому, если честно.

Витя оценил такую откровенность со стороны знаменитого спортсмена, подумав, что даже у небожителей бывают проблемы. Даже у звезд с обложек журналов и экранов телевизоров порой что-то не получается, и они так же, как простые школьники, выходящие к доске с невыученным уроком, испытывают мучительное чувство беспомощности и страха.