Сергей Милушкин – Пропавшие. В погоне за тенью (страница 36)
— Пиши, доставай карточку, пиши!
Женщина потянулась к ящику стола, вынула картонный прямоугольник.
— Но Василий Андреевич…
— Пиши я сказал!
— Под вашу ответственность!
— Под мою, под чью же еще! Не под твою же!
Через пять минут мы вышли из кабинета.
— Чертовы бюрократы! — мужик, оказавшийся начальником третьего сборочного цеха, рвал и метал. — Обещают мне кладовщика уже третий месяц, фонды не выделили, никто на такую зарплату идти не хочет. А тут ты! — Он покосился на меня. — Уж больно ты на Михайлова из опытного похож.
— Я его родственник.
Мне пришлось сказать это, чтобы успокоить начцеха и я очень надеялся, что мой отец не столкнется с ним в ближайшие несколько дней и не заведет разговор обо мне.
— А!!! — Курбатов расплылся в улыбке. — Теперь моя душа спокойна. Толковый мужик твой родственник. А чего же…
— Я книгу пишу, поэтому нужна работа без особой нервотрепки, но так, чтобы не разгильдяйничать.
Курбатов понимающе кивнул.
— То-то я смотрю, ты не слишком-то на кладовщика похож. Писатель, значит…
— Да.
— А что пишешь?
— Фантастику. Надеюсь, издаться вот…
— Очень люблю фантастику, взялся недавно за Сергея Снегова «Люди как боги», так всю ночь читал. Слышал про такого?
Я покосился на начальника цеха. Разговаривать про фантастику мне хотелось меньше всего.
— Ладно, — тут же сказал он, — потом обсудим. Вижу, ты рвешься в бой. Сейчас я выпишу тебе пропуск, завтра не забудь документы, а то ж не отстанет.
Мы как раз выбрались на заводской двор, прошли метров двести по прямой, мимо памятника Ильичу, огромных плакатов с очередными лозунгами, мимо бюста Циолковскому, свернули к гигантскому цеху в виде ангара, обошли его, при этом Курбатов постоянно подходил к каким-то конструкциям, быстро черкал что-то себе в блокнот, и мы шли дальше.
— Скоро испытания, — буркнул он, — я ничего не успеваю, вот делаю твою работу, между прочим. Замечай. Там у тебя в каморке будет журнал, нужно отмечать наличие, приход, расход, баланс, потому что, если чего-то не окажется, все может накрыться медным тазом…
— А когда испытания? — вставил я как бы между прочим.
Начцеха даже приостановился на мгновение.
— Вообще-то…
Я думал, он сейчас кажет, что это военная тайна и за ее разглашение… но Курбатов лишь вздохнул и ответил:
— Вчера должны были быть.
— Серьезно, что ли?
— Ага. Да только хренушки. Мы не собрали до конца камеру… в общем важную деталь для аппарата, опытники… то есть ниокровцы, это я тебе расшифровываю, в последний момент изменили размер пары фланцев, штуковины такие для герметичного соединения труб, что-то там у них просачивалось, а механический цех не успел их заново выточить. Короче бардак еще тот! И вместо того, чтобы руководить сборкой камеры, я бегаю тут и отмечаю, чего хватает, а чего нет! А эта дура… ай! — он махнул рукой. — Главное, что все решилось.
Я кивнул.
— Надеюсь, я немного разгружу вас. Буду стараться.
— Да. Ты уж постарайся. Иначе… — и он посмотрел внезапно голубыми глазами куда-то в такое же голубое небо. — Если там на миллиметр не сойдется, может бахнуть так, что мало не покажется. А испытания перенесли на двадцать первое мая в десять утра. Надо успеть.
Незаметно мы подошли к двери ангара, прошли внутрь и я опешил — внутри цех казался еще больше, чем снаружи — он был поистине невероятным.
— Что? Нравится?
— Ага, — ошеломленно ответил я.
— Ну вот, здесь и будешь работать. Твоя каморка во-он та, с синей дверью. А моя напротив, так что, если будут вопросы, заходи. Сейчас пойдем, я выпишу тебе пропуск.
Пока Курбатов все это говорил, к нему по очереди подошли трое или четверо рабочих, что-то спрашивали, он отвечал почти криком, я едва слышал голос — грохот в цеху стоял невероятный, а посреди цеха стояла впечатляющая конструкция. Сверкающая в косых лучах яркого солнца, пробивающихся сквозь мутное остекление цеха, камера. Я сразу понял, что это именно она. Точнее, ее корпус со множеством изогнутых стальных трубок, покрытая вдоль и поперек заклепочным швом — к нему поднималось сразу несколько лестниц, на которых суетились рабочие с аппаратами точной сварки.
— Вот это да… — вырвалось у меня.
— Правда впечатляет? — услышал я голос Курбатова и вздрогнул. Он стоял прямо у меня за спиной, и я испугался, что он каким-то образом может подслушать мои мысли. Я же думал о том, что могу сделать. Как смогу предотвратить взрыв. Где найти недоработку. Утечку, просчет, недосмотр. Или… умышленное вредительство. У меня осталось дней десять, не больше, наверняка камеру отсюда переместят и добраться я до нее будет еще сложнее.
Я повернулся и посмотрел начцеху в глаза. Они пронизывали насквозь, эти голубые бездонные глаза. Я вспомнил, у кого был такой же, будто бы устремленный в вечность взгляд. У моего учителя старейшины пираха Ообукоо. Что если я смогу сделать Курбатова своим союзником? Тогда задача бы очень упростилась. Но… не скажешь ведь ему, что испытания будут провалены и приведут к таким последствиям, что весь мир вздрогнет. Это слишком. Как человек ответственный, Курбатов сразу доложит куда следует, меня арестуют. Возможно, найдут еще кого-нибудь, но это вряд ли. В итоге, если что-то пойдет не так, всю кашу придется расхлебывать мне.
Намекнуть?
— Ты что-то хотел сказать?
Мы вошли в мою каморку, на двери которой висела невзрачная табличка «Кладовщик». Сразу стало тише. Я оглядел скромное убранство — железный шкаф, забитый амбарными книгами, простой конторский стол, стул, над дверью радиоточка и покачал головой.
— Обживайся. План-график на столе, сможешь разобраться?
Я кивнул.
Курбатов вздохнул, вышел, а через пару минут вернулся и протянул мне пропуск.
— Держи. Разберись только с кадрами, что там им нужно. Сможешь сегодня поработать?
— Да, конечно.
Начальник цеха хлопнул меня по плечу.
— Ну вот и отлично. Вникай. Если что, не стесняйся, моя дверь напротив.
И он ушел. Я остался один. Вокруг гудел и дрожал гигантский завод и находился в самом его центре. Именно здесь все должно было случиться. Но что именно — мне еще предстояло узнать. Главное за эти дни стать своим насколько это будет возможно, заиметь полезные знакомства, вникнуть в техпроцесс, понять, что они тут вообще делают, присмотреться к рабочим и тем, кто появляется в цеху, что-то выспрашивает и высматривает. Возможно, я смогу вычислить лазутчика.
Раз уж я смог сюда попасть пути назад не было.
Я взял перевернул страницу толстого журнала, лежащего на столе. Это была ведомость прихода-расхода деталей в цеху — моя основная книга. Отмотав на май, я углубился в изучение номенклатуры, мест хранения, цехов-корреспондентов. Подумал, как же неплохо было бы сделать хотя бы простенькую табличку Excel, а еще лучше Access, которая ускорила бы работу в десятки раз, провести локальную сеть в другие цеха, бухгалтерию и все это автоматизировать и так увлекся, что не услышал, как в дверь постучали. Негромко, я бы даже и не услышал, если бы стук не повторился.
Я удивился, что мне вообще кто-то может стучать — не такая уж важная персона — кладовщик. Удивился про себя, потому что так и продолжал читать свой журнал, от которого буквально не мог оторваться — впитывал информацию, представляя, как я мог бы все это улучшить, автоматизировать, привести в порядок.
Дверь моей каморки слегка приоткрылась — несмело, внутрь ворвался грохот цеха, его запахи, крики рабочих и — в образовавшуюся щель просунулась женская голова.
Я оторвался от журнала, поднял голову и едва разглядел в полутьме посетительницу.
— Ой… — сказала девушка, — простите, я наверное… мне нужен кладовщик сборочного цеха, я из опытно-конструкторского, мне нужно сдать два новых фланца… вот, прислали… кому это?
Я едва слышал ее голос, скорее даже читал по губам и по мере того, как глаза начинали видеть лучше, а слух — слышать, я обмирал, приподнимался, а сердце, ускоряясь, начинало стучать все быстрее и быстрее, будто бы пытаясь угнаться за отбойным молотком где-то за периметром цеха.
— Д…да… это… мне…
Она вышла в середину каморки — в слегка помятом платье, со сбившимися волосами до плеч и глазами, в которых плясали огоньки.
— Простите… я заблудилась, первый раз у вас цеху… дома еще неприятности…
Я буквально впечатался в стену позади себя — дальше отползать было некуда. Я знал, про какие неприятности она говорит. Я знал все до мельчайших подробностей. Потому что передо мной стояла Диана. Моя настоящая мать.
Когда она разглядела меня, на ее лице сначала промелькнуло удивление, потом страх, глаза ее расширились, она, казалось, не могла подобрать нужное слово. А когда, наконец, собралась (это ей далось очень нелегко), я был ни жив ни мертв, и скорее всего, даже бы не понял, что она произнесла, потому что в ушах пульсировало и шумело от страха и какого-то даже первобытного ужаса.
А она, все-таки собравшись, и не понимая, что же произошло, сказала:
— Извините, кажется… мы с вами где-то встречались…