Сергей Милушкин – Послание из прошлого (страница 25)
К часу ночи он настолько устал, что уснул прямо на стуле возле магнитофона и когда мама тронула его за плечо — вскочил с криком.
Невидящие глаза были расширены от ужаса.
Он пытался ударить врага или соперника, которые ему мерещились, и что‑то неразборчиво шептал — слюна срывалась с его дрожащих губ.
Не сразу Маше удалось справиться с сыном — она сама сильно испугалась и даже не спросила себя, почему он сидел за столом, хотя давным‑давно должен быть в кровати.
«Я сама виновата, он же говорил, что я все время занята… а я не услышала, не поняла… даже не подошла к нему и не пожелала спокойной ночи. Будь неладна эта продовольственная программа вместе с Константин Устинычем…» — подумала она, смахивая слезинку.
«Уснул возле магнитофона, тоскует по отцу…»
Она и сама, глядя на сына, все время вспоминала мужа — так они были похожи и также каждый раз у нее сжималось сердце.
Будь у нее возможность все вернуть и переиграть, переделать, предупредить… хоть небольшая, призрачная, самая фантастическая — разве она не попробовала бы как‑то ею воспользоваться?
Конечно — да, — отвечала Маша сама себе и тяжело вздыхала. Но это все сказки, фантастика. С потерей нужно смириться и жить дальше.
Она уложила Витю в кровать, поцеловала его в щеку и погладила по голове.
Чего он так испугался? Что видели его глаза в темноте позади нее? От чего или от кого он пытался отбиться?
Она снова вспомнила происшествие минутной давности, похвалила себя, что не стала его будить, сохранила самообладание. Где‑то она слышала, что если разбудить человека в стадии лунатизма, то он может получить серьезную психическую травму и даже навсегда застрять в том сне, который видит.
Она почему‑то верила в это.
Где же был Витя?
Она подошла к столу, чтобы выключить лампу с гибкой шеей, которую достала через знакомую в ГУМе и взгляд ее снова упал на магнитофон.
Витя что‑то говорил про отца, про запись его голоса, которую нашел в шкафу.
Кажется, сын обещал поставить ей эту запись позже. Да, так и было.
Она подошла ближе. Заметила микрофон, стоящий чуть сбоку, кабель от него змеился по столу и падал на пол.
Зачем Вите микрофон? Он записывает что‑то?
Она никогда не лезла в дела сына, да и вообще не интересовалась техникой, считая ее слишком сложной.
«Я бы очень хотела услышать голос Леши…» — подумала она. Глаза ее перемещались от одной кнопки к другой, но нигде, как бы Маша ни всматривалась, она не видела кнопки «Воспроизведение» или похожую.
Витя заворочался, она с тревогой посмотрела на сына. Он опять что‑то произнес.
— Нет… не… бросайте… я… не хочу… Моцарт… Моцарт!
Ее сердце заколотилось. Стало страшно, хотя она не верила ни в злых духов, ни в привидения и все такое.
Но через минуту Витя успокоился, задышал ровнее.
Маша посмотрела на часы. Половина второго. Завтра, то есть, уже сегодня чертова политинформация в актовом зале, на которой все будут спать и только она, стоя на кафедре и через силу пытаясь скрыть зевоту, монотонным голосом зачитает подготовленный бессмысленный и никому не нужный доклад.
«Совсем скоро в империалистической Америке состоятся новые выборы Президента, — вспомнила она текст по памяти. Уже в ноябре власти США в очередной раз продемонстрирует полное неуважение к правам трудящихся…»
Желание услышать голос мужа, хоть и на пленке, вдруг стало таким сильным, что она буквально физически ощутила, как горят ладони и лицо, ощущая его так близко, словно он был совсем рядом.
Не понимая, что она делает, Маша принялась лихорадочно нажимать подряд все кнопки на панели управления магнитофоном. Глаза заполнила странная пелена из слез, в горле встал ком.
«Еще бы разочек услышать его голос и больше ничего не надо. К черту политинформацию, к черту продовольственную программу, и выборы тоже к черту!» — шептала она. Вдруг в магнитофоне что‑то щелкнуло, бобины пришли в движение, начали вращаться.
Она испугалась пуще прежнего, но, чтобы остановить это вращение и шипящий звук, нужно было найти кнопку.
От испуга и из‑за слабого освещения она не сразу нашла ее — черный прямоугольник прямо по центру, а когда наконец хотела нажать, из колонок вдруг послышался голос мужчины — какой‑то далекий, прорывающийся сквозь треск и помехи, и при этом — странно знакомый.
Витя перевернулся в кровати. Дыхание его было ровным и глубоким. Он спал.
Маша забыла про сон и политинформацию.
Она слушала голос, держа палец на кнопке «СТОП» и не могла понять, что это такое: кто этот мужчина и о чем он вообще говорит?
Единственное, что она поняла, — это был не голос ее мужа.
Хотя в некоторых местах записи голос был точь‑в‑точь похож на Лешин и… что самое странное, на Витькин.
«Это может показаться очень странным, но ты должен пойти к дому тридцать два на Арбате в четверг или пятницу. Подвал в дом будет скорее всего открыт, но если он закрыт, тебе придется сообразить, как туда проникнуть…»
Чем дальше она слушала, тем хуже ей становилось.
Что это? Розыгрыш? Какой‑то детектив? Может быть, им дали задание сочинить что‑то и придумать, как решить этот ребус? — мысли метались в голове, как загнанные кони и чем дальше она слушала, тем хуже ей становилось.
А если нет? Если какой‑то бандит, уголовник, шантажирует ее сына и заставляет пойти на преступление? Тогда странное поведение ребенка, его нервозность, имеют логичное объяснение.
Маша вытерла холодный пот со лба.
Далекий голос, кажущийся теперь враждебным и даже жутковатым, закончил говорить. Последние слова она уже не слышала. Маша нажала кнопку «СТОП», поднялась со стула и первой ее мыслью было позвонить в милицию.
Сердце гулко ухало в груди.
Хотя она никогда так не делала и даже не позволяла себя ничего подобного, Маша обыскала все карманы сына, включая куртку. Ничего. Только пятьдесят копеек, которые, она точно знала, ему не давала.
Может быть, тетя Оля? Да, она могла, нужно будет спросить, — подумала Маша.
Мысль о тете Оле ее немного успокоила, даже приободрила.
Голова раскалывалась от напряжения.
— Утро вечера мудренее, — сказала она сама себе и посмотрела на магнитофон. — Схожу утром к Оле… вместе и решим, что с этим делать.
Наверняка, какая‑нибудь ерунда. Уж больно театрально, наигранно, не по‑настоящему. С другой стороны, точность и продуманность услышанного пугала.
В конце концов, Витя сам расскажет. Он никогда ничего от нее не скрывал, в этом Маша была уверена.
— Утро вечера мудренее, — слегка успокоившись повторила она и, погасив свет, направилась в спальню.
Засыпая, Маша слышала тихий знакомый голос из колонок, а человек, стоящий перед ее взором, был удивительно похож на Витю. Но только это был не Витя, и она это знала. Чувствовала. Человек, скрывающий свое лицо за черной тканью, скрывающей громкоговорители, был опытным, жестким и даже жестоким.
— Никому ничего не говори, даже маме. Вопрос очень важный. Это будет наша с тобой тайна. Ты же догадываешься, кто я?
ТЫ ЖЕ ДОГАДЫВАЕШЬСЯ, КТО Я? — слышала она повторяющийся вопрос снова и снова, пока сон не превратил эту фразу в бесконечную звенящую пустоту.
Утром голова у нее гудела как после двухдневной студенческой гулянки, когда они с Лешей еще не были женаты и наслаждались беззаботными деньками.
Она посмотрела на Витю, свернувшегося калачиком на кровати и решила, что не дотерпит до вечера. Ей нужно знать прямо сейчас, что это было, что за мужчина на записи, и откуда она вообще это взялось дома.
Маша тут же вспомнила старый детективный фильм «Ошибка резидента» с Георгием Жженовым, который смотрела в кинотеатре «Москва» вместе с мужем, и вполне ясная и жуткая картина подъезжающих к подъезду дома нескольких черных Волг с сотрудниками КГБ предстала ее взору.
— Ну вот, начинается, — прошептала она, быстро прошла на кухню, накапала в чайную ложку валерьянки и махом выпила, почувствовав, как терпкая горечь разливается по горлу.
Потом глянула на часы, встроенные прямо в стеклянную дверцу кухонного шкафа. До политинформации один час пятнадцать минут. А нужно еще привести себя в порядок и как‑то успеть доехать.
Она метнулась к двери, чтобы посоветоваться с Олей, но не дойдя шага, остановилась. Что она ей скажет? Сын связался с каким‑то мужиком, и тот просит сделать что‑то противозаконное? Но ведь она не знает, что на самом деле записано на ленте. Может быть, это — нечто иное, например, фрагмент детективного радиоспектакля (очень даже похоже!), а она, подняв на уши Олю, накрутив саму себя и задав взбучку сыну, на ровном месте устроит бучу и породит кривотолки. Ведь Оля не сможет устоять и конечно же расскажет своей подруге Анжелке в соседнем подъезде о странной записи, та попросит название спектакля или вообще — «дать переписать», потому что детективы любой формы, от книжной (особенно) до аудиовизуальной — были в очень серьезном дефиците.
— Витя… Вить! Вставай! — она села на край кровати и потеребила его шевелюру. До последнего в ней боролись два варианта — оставить все как есть, ничего не сказав сыну о том, что она случайно услышала ночью, до — устроить скандал с криками, слезами и ремнем, испортить день и себе и сыну, а возможно, и не только день, но и вообще отношения, склеить которые будет гораздо труднее.
— Ма‑ам… еще немножко… — он потянулся, не открывая глаз. В сердце ее разлилась материнская любовь и жалость. Нет конечно, он ни в чем не виноват. Это какая‑то ошибка. Радиоспектакль. Вырванный из контекста отрывок, на который хватило бобины. Переписал у друзей, а она, прослушав эту запись, нарушила его право на личное пространство.