Сергей Миллер – Идентификатор (страница 14)

Переулок был другим. Здесь мир менялся – не так резко, как на границе Серой зоны и чистого района, но ощутимо, как меняется температура воды, когда плывёшь из тёплого течения в холодное. Переулок был узким – два человека могли разминуться, но не без того, чтобы коснуться друг друга плечами. Тенистым – дома стояли близко, нависая друг над другом, как заговорщики, склонившиеся над картой, и солнце пробивалось сюда лишь на несколько минут в день, около полудня, узким, робким лучом, который ложился на мостовую наискось и тут же исчезал, словно устыдившись собственной смелости. И – самое главное – здесь стеклянные стены сменялись старым кирпичом. Настоящим, грубым, тёмно-красным кирпичом, потемневшим от времени и дождей, покрытым кое-где лишайником и мхом, с выкрошившимся раствором в швах, с трещинами, змеящимися от фундамента к карнизу, как русла пересохших рек на спутниковых снимках. Кирпич был непрозрачным. Кирпич скрывал. Кирпич хранил секреты. И самим своим существованием – в этом мире стекла и света, в этом мире добровольной, нарочитой, агрессивной прозрачности – кирпич говорил: даже в чистом городе есть уголки, куда не дотягивается стерильная, маникюрная, неутомимая рука прогресса. Уголки, где время течёт медленнее, где стены остаются стенами, а тени – тенями, и где человеку, пришедшему из Серой зоны с шестью контрабандными коммуникаторами в подкладке, можно – наконец-то, хотя бы на минуту, хотя бы на полминуты – перевести дыхание.

Дверь – неприметная, утопленная в кирпичной нише, словно дом стыдился собственного входа и пытался его спрятать. Деревянная – настоящее дерево, не композит, не имитация, а дуб, потемневший до цвета горького шоколада, с глубокими, как морщины старика, прожилками, с чуть облупившимся лаком в нижней части, там, где дождевая вода оставляла свой многолетний след. Без вывески, без номера, без единого опознавательного знака – только стёртая до блеска медная кнопка звонка, утопленная в дверной раме на уровне пояса, чуть ниже, чем обычно, так что нажимающий вынужден был слегка наклониться, – и Дэвин всегда подозревал, что это было сделано намеренно: наклоняясь, человек опускает голову, подставляя макушку вместо лица, и камера наблюдения – если она была, а она наверняка была – видит не лицо, а затылок, а затылки все одинаковые, все безликие, все безопасные. Мелочь. Деталь. Но из таких деталей, из таких мелочей, из таких едва заметных, но точно рассчитанных хитростей – как из кирпичей, если угодно, – складывалась целая архитектура выживания, целое здание конспирации, в котором каждый камень стоял на своём месте и держал на себе вес всей конструкции.

Глава 5. « Коллекция»

Дэвин нажал кнопку. Три коротких – пауза – один длинный. Ритм, который он помнил телом, пальцами, мышечной памятью, – как помнят мелодию, услышанную в детстве, как помнят дорогу домой, как помнят имя, даже когда забывают всё остальное. Тишина. Одна секунда. Две. Три. Достаточно долго, чтобы у Дэвина успело шевельнуться привычное, неискоренимое, въевшееся в подкорку беспокойство – мысль, что на этот раз что-то пошло не так, что его ждали не за этой дверью, а за углом, что код изменился вчера, а он не узнал, что – но мысль не успела оформиться, не успела обрасти подробностями и превратиться в полноценную паранойю, потому что замок щёлкнул. Негромко, сухо, деловито – как щёлкает язык опытного врача, обнаружившего то, что и ожидал обнаружить. Дверь открылась – не нараспашку, а ровно настолько, чтобы в неё мог протиснуться один человек средней комплекции, повернувшись боком и втянув живот.

– Вовремя, – сказал голос из темноты. Мужской голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, с той особой, ленивой интонацией, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают, и потому не считающих нужным повышать голос, чтобы быть услышанными. – Минута в минуту. – Пауза. – Я ценю пунктуальность в людях, которым не положено здесь находиться. Она говорит о характере. О дисциплине. И – что гораздо важнее – о желании жить.

Дэвин вошёл. Протиснулся в щель, ощутив боком грубую фактуру дубовой двери, шершавую и неожиданно тёплую, – и оказался в темноте, которая после залитого солнцем бульвара казалась плотной, почти осязаемой, как бархат, как вода, как слой чего-то мягкого и непроницаемого, сквозь которое нужно было продираться. За дверью открылся узкий коридор – длинный, гораздо длиннее, чем можно было ожидать, судя по размерам дома снаружи, – и освещённый тёплым, дрожащим, живым жёлтым светом, который плясал на стенах, бросал колеблющиеся тени, создавал иллюзию движения в неподвижном пространстве. Не искусственный свет. Не диоды, не панели, не проекции. Свечи. Настоящие восковые свечи – толстые, оплывшие, стоящие в тяжёлых бронзовых подсвечниках, расставленных вдоль стен на равном расстоянии друг от друга, как часовые на посту. Пахло воском, и тёплым камнем, и чем-то ещё – чем-то дымным, пряным, старым, как пахнут вещи, хранящиеся долго и бережно. Настоящие свечи в чистом городе – Дэвин знал – были либо признаком чудачества, безобидной, снисходительно терпимой эксцентричности, которую соседи обсуждали за ужином с усмешкой и лёгким покачиванием головы, – либо признаком богатства столь огромного, столь несоразмерного, столь неприличного, что его обладатель мог позволить себе всё, включая анахронизмы, включая капризы, включая открытый огонь в городе, где каждый квадратный сантиметр был нашпигован датчиками задымления, термальными сенсорами и автоматическими системами пожаротушения, отключить которые стоило столько, сколько иной обитатель Серой зоны не заработал бы за целую жизнь. А может быть – и за две. Коридор вёл в комнату. Дэвин шёл по нему, считая шаги – привычка, от которой он не мог избавиться и не пытался, потому что привычка эта не раз спасала ему жизнь: знать расстояние до выхода, знать количество поворотов, знать, сколько секунд понадобится, чтобы добежать до двери, если всё полетит к чёрту, – и вышел в комнату, которая была просторной. Это угадывалось – именно угадывалось, а не виделось, потому что увидеть эту просторность было решительно невозможно. Комната была заставлена. Заставлена так плотно, так густо, так отчаянно, с таким маниакальным, почти болезненным нежеланием оставить хоть один квадратный сантиметр пустым, что напоминала не жилое помещение, а трюм корабля, набитый грузом перед долгим, долгим плаванием. Или нору. Нору крупного, запасливого, параноидального зверя, который всю жизнь тащил в своё убежище всё, что находил, всё, что отнимал, всё, что покупал, выменивал, крал, – и ни разу, ни единого разу не выбросил ничего. Просторность комнаты выдавали только потолки – высокие, уходящие вверх, в тёплый сумрак, куда не доставал свет свечей, – потолки старого, дореформенного здания, построенного в эпоху, когда пространство ещё не было дефицитом, а воздух ещё не был товаром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.