Сергей Михеенков – Танец бабочки-королек (страница 69)
– Неведимовна, ты ж всюё жизнь двухцволку носила! А тут тебе что дали? Разжаловали! Понизили в чине, считай, наполовину!
– Молчи. Сам-то ты какой воин, я знаю. Сам-то что носишь?
– Отбрила Неведимовна мужука! – засмеялись прудковцы. – От отбрила!
На удивление всем Неведимовна ловко зарядила обойму, дослала патрон в патронник и поставила винтовку на предохранитель. Приставила приклад к ноге, вскинула голову и бодро, единым дыхом, глядя на Воронцова, выпалила:
– Товарищ Курсант, готова к выполнению ваших приказаний!
– Вот это Неведимовна!
– Вот как надо!
– Курсант, бери нашу Неведимовну в адъютанты!
Неведимовну оставили охранять базу.
Глава двадцать шестая
А в Прудках тем временем шёл грабёж. Казаки выбивали двери в домах. Хозяевами ходили по чистым горницам. Выносили всё, что могли вынести. А там, где поживиться было особо нечем, прикладами высаживали оконные переплёты. Грузили на сани одеяла и сундуки, кадки с солёными грибами и квашеной капустой. Выгребали из подпола картофель. Весь скот прудковцы увели. Увезли даже кур. Но в одном из хлевов казаки нашли барана. Его выпустили на улицу и начали потеху. Баран был старый, с огромными рогами в несколько витков и злой. Бросая хозяйство на произвол судьбы, его, видимо, забыли покормить. И когда казаки обнаружили его в тесном хлеву и вынули завалку дверцы, баран прыгнул сперва на улицу, а потом, будто одурев от свободы, начал гонять по двору новых хозяев. Казаки со смехом разбежались кто куда и начали дразнить драчуна стрельбой под ноги. Но это только сильнее обозлило барана, видать, привыкшего, что все ему в этом дворе подчинялись и всё ему здесь сходило с рук. Перепуганный стрельбой, он проломил несколько штакетин, выбежал на улицу и помчался к пруду. Он хорошо знал эту улицу, потому что именно она вела на выпас, в вольные луга, и здесь тоже он был хозяином. Возле одного из домов стояли сани, нагруженные всяким добром. Из калитки вышли два казака, они тащили кадку, сверху накрытую холстинкой. Завидев их, хозяин улицы азартно прибавил скорости и с ходу ударил одного из казаков. Тот, потеряв равновесие, упал в снег. Другой, выронив кадку, увидел атаковавшего их барана и рассмеялся. Но в следующее мгновение получил такой же мощный удар в бок и тоже повалился на дорогу.
– Да стрельни ты его, Мыкола!
– Та вин старий и козлом воняе!
– Стрельни!
Хлопнул ещё один выстрел, и баран, начавший свой последний боевой разбег, подобрал передние ноги и кувырком, через голову, полетел в снег.
– Забирай и его, Мыкола!
– Вонючий. Мясо будет противное.
– Забирай! Немцам отдадим!
Барана подхватили за рога и потащили к саням.
Где-то к полудню группе дозора привезли горячий обед – порядочный чугунок каши, укрытый тряпьём, и чай в армейском термосе.
– Эх, раззудись плечо! – и старшина жестом приказал своему подразделению садиться прямо на сани и приступить к приёму пищи.
Харчи дозору привёз старик Худов.
– Ну что там видать? – спросил он, завязывая конец вожжей за берёзу. – Не запалили ещё ироды наши дворы?
– Гуляют, – сказал прудковский парень Иванок – так его звали окруженцы и местные.
Иванку было лет пятнадцать-шестнадцать. Он не выпускал из рук немецкую винтовку. Во время первого боя он стрелял из ружья, засев на школьном сарае. Ближе подобраться к дороге было нельзя. Не все даже знали, что он там сидит. После боя Иванок вроде бы в шутку покрикивал на прудковских мужиков:
– А вы где были, валухи? Пока я тут воевал за вас!
После первого боя он подобрал на дороге винтовку. После второго разжился патронами и несколькими гранатами. Снял с убитого немца кожаный ремень и там же, на дороге, подпоясался им. Сунул за ремень гранаты. Закурил из трофейной пачки, найденной в кармане убитого. Но кто-то из взрослых выхватил изо рта ту его, как ему казалось, вполне заслуженную сигарету и пригрозил:
– Вот придёт с фронта батька, расскажу, как ты тут мамку слушался.
Теперь Иванок нёс свою службу под началом старшины Нелюбина. Они сразу сдружились. Иванок быстро сообразил, что старшина – командир, о которых бывалые бойцы говорят: строгий, но справедливый. Понял и то, до какого края при нём можно доходить, чтобы не получить подзатыльника. А старшина всё время думал о том, как бы не натворил этот бедовый малый чего-нибудь такого, что выйдет боком не только ему самому, но и всему дозору, а то и отряду. И глаз с него не спускал, постоянно нагружая Иванка какой-нибудь работой.
– Иванок, – окликнул парня старик Худов, – ты не дознавался, чии ж хаты погорели?
– Да я, дед, три раза уже в разведку просился, но дядя Кондрат меня не отпускает.
– Ты, боец Иванок, раз винтовку в руки взял и боевое задание получил, то своего непосредственного командира должен называть соответственно. Какой я теперь тебе дядя Кондрат? Я теперь тебе, как есть по полной форме и уставу, товарищ старшина. Понятно?
– Понятно, дядя Кондрат.
Старик Худов, наблюдая за их препирательством, усмехнулся:
– Вот он, товарищ старшина, всю жизнь, с мальства ещё, такой клоп самовольный. И батька с ним мучился. Так ты, Иванок, и не знаешь, чии дворы полиция пожгла?
– Бабкин Лукерьин и соседний, Брыниных, – ответил Иванок, старательно подчищая котелок, которым он тоже разжился на Андреенском большаке.
Вскоре старик Худов уехал. Но сперва съездил к овсяному стогу, надёргал соломы, увязал воз верёвками. Иванок и старшина Нелюбин помогли ему. И только потом потихоньку, лёгкой рысцой дед погнал коня в Красный лес.
До самого вечера в деревне было тихо. После полудня санный обоз, сопровождаемый несколькими всадниками охраны, выехал из Прудков по Андреенскому большаку. А к вечеру возле пруда послышалась гармошка.
– Акулинихина гармошка, – сразу узнал её Иванок. – Дядьки Мити. Он вместе с отцом на войну ушёл. Похоронка на него пришла в конце лета.
Гармошка весело и разливисто вскрикивала на морозном воздухе. Но потом заиграла потише, и вскоре повела лёгкий и просторный вальс. Видать, инструмент перешёл в другие руки.
Ближе к вечеру, когда холодное солнце начало медленно падать в гущу Красного леса, по пути оплавляя ослепительным оранжевым светом верхушки деревьев, когда снова стало прижигать морозным низовым ветерком, старшина Нелюбин приказал дозору проверить оружие. И – словно в воду глядел.
Внизу, за полем, опять заиграла гармошка. Играла она всё громче и веселей. И вот на поле показались несколько верховых. Они подпевали гармонисту, громко смеялись.
– Видать, Ланькину брагу нашли, – сказал Иванок, поклацал затвором, разрабатывая его, и положил винтовку на камень.
– Эй, колхознички! Не стреляйте! Мы поближе подъедем, поговорить надо!
– Иванок, следи за правым флангом, чтобы там вдоль леса не обошли. А ты, Губан, левый фланг стереги, – и, отдав эти распоряжения, старшина Нелюбин крикнул в поле: – Стрелять не будем! Подходи!
Два всадника отделились от разъезда. Кони, позванивая на мёрзлом сбитом снегу подковами, легко несли своих седоков на подъём. Да и седоки сидели в сёдлах ладно, немного привстав в стременах и помогая своим коням.
– Стой! – крикнул старшина Нелюбин, остановив их в двадцати-тридцати шагах от замаскированного у дороги пулемёта. – Что надо, говори оттуда! Дальше – не позволяю!
– Знакомый голос! – крикнул один из казаков. – Не тебя ли мы в Гайдуковке возле овинов пожалели расстрелять?
– Меня! А где Авдей?
– Подстрелили вы его! Прошлой ночью и подстрелили! А ты что, командиром теперь в партизанах?
– В партизанах! Командиром! Говори, зачем прие́хал!
– Командиром у вас Курсант. Зови его!
– Говори со мной.
– Дело к вам созрело вот какое. Зачем вы из деревни баб увели? Верните баб, хлопцы ночку погуляют и уйдут! Деревню жечь не станем. Амнистия! Такое наше условие.
И тут из-за завала вскочил Иванок и, петуша неустоявшимся голосом, выкрикнул:
– Хрен вам в ноздри, а не баб! – и картинно, по-взрослому махнул кулаком из-под руки.
И до того это было неожиданно, что не только дозор старшины Нелюбина, но и все казаки дружно рассмеялись. Гармонист дёрнул гармонь и пропел какую-то залихватскую частушку, явно подбадривая матерщинника на новые подвиги.
– Слышь, командир, да мы ж по-хорошему. Пускай придут те, кто сам захочет. Вот ихние хаты мы точно не запалим. Насильничать не будем. Всё только по согласию. Только старух нам не присылайте.
Казаки смеялись, перекликались вольными, весёлыми словами. Тешились, всячески стараясь показать, что хозяева здесь они и что рано или поздно своё возьмут, но, если, мол, по-хорошему, то и другая сторона своё получает.
– Эй, откуда ты, такой хрен, в нашей деревне взялся?! – снова грозно запетушил Иванок. – Что ты тут делаешь? Откуда пришёл? Ты кто такой, чтобы над нашими матерями и сёстрами насильство творить! Убирайся, а то сейчас прямо в ухо пулю влеплю! Я в отряде стреляю не хуже Курсанта!
Дозор слушал мальчишку и всем хотелось сказать ему: «Молодец, Иванок! Правильно говоришь!» Точно так же думал и старшина Нелюбин. Только когда Иванок вскинул винтовку, он крикнул ему строго:
– Отставить! В парламентёров не стреляют! Пускай едут себе невредимыми, – и крикнул казакам, чтобы слышали не только эти двое, а и все остальные, весь разъезд: – Мальчонка прав! Мы вам своих сестёр и дочерей на позор не отдадим! Разговор окончен! Уезжайте! Ни то, ёктыть, минами закидаем!