Сергей Михеенков – Танец бабочки-королек (страница 53)
– Какой же я ей чужой? Я ей крестьянская родня. Вот она сразу своего и поняла, когда вожжи в руки взял.
– А ты откуда будешь?
– Из-под Рославля. Там и дом мой, и семья, и вся ближняя и дальняя родня.
– Ну? А я там в плен попал. На Десне. А августе месяце. А теперь в сотне служу, у атамана Щербакова. Давай к нам. А? Вот приедем в Шилово, и я тебя к нему отведу. Просись, чтобы он тебя казаком в сотню зачислил.
– Э, Авдей! Какой же я казак? Я не казак, а мужик.
– Да мы там, в сотне, почти все и есть мужики. Просись! – и казак Авдей вздохнул: – Хоть и в Орде, а в добре. Так-то, брат, старики говорили.
Старшина не знал, что ответить Авдею. «Парабеллум» колыхался за пазухой, холодил больное ребро, и всё больше старшина думал о нём.
– А не в сотню, так при хозяйстве тебя оставит. Тоже неплохо. В Рославль-то лучше не попадать. Я там побывал. Каждое утро сотнями за ворота на телегах вывозят. Ямы там вырыты… – Авдей махнул рукой.
Вот тебе, старшина, я и сосватаю новую должностёнку, подумал Нелюбин. А ты надеялся-мечтал младшим лейтенантом стать, командиром Красной армии. А тут, выходит, другой служить придётся…
Вскоре поле кончилось. Старшина оглянулся в синий прогал исчезающего пространства, окрашенного рассветными сумерками, и подумал о том, что и Берестов с пленным немцем и разведчиками, и даже, быть может, его ребята, которых увёл Буркин, ушли благополучно. Видать, некогда немцам было их догонять. Им бы под наши танки не попасть. Пошёл лес. В лесу стало теплее. Не так жгло низовым ветром. В лесу всегда так, затишнее.
– А ты-то чей родом? Из хохлов, что ли? – спросил старшина.
– Та ни, – засмеялся как-то невесело казак Авдей. – Брянский. Клетнянского района деревня Алёшинка. Там моя семья. И баба с ребятёнком, и батька с маткой, и стариковские могилы.
– Брянский? А чего ж язык коверкаешь?
– Охо-хо-хо-хо, – вздохнул казак Авдей и, поразмыслив о чём-то нелёгком, сказал: – Тут, что ж, и по-волчьи загавкаешь…
– Оно так, – тоже не сразу согласился старшина. – Пегая дворняга завсегда волку подвывает, когда он подходит, пока он её не слопает…
– А к чему ты это говоришь, Кондрат? Или забыл, кто ты теперь есть? – Авдей спрашивал незлобно. И когда старшина Нелюбин оглянулся на него, то не увидел ничего злобного и в его глазах.
– Да это я так.
– Так? Так тебе лучше помолчать.
И они какое-то время ехали молча, отчуждённо глядя по сторонам и слушая скрип полозьев и дыхание лошади.
Однажды их догнала небольшая колонна: два грузовика с солдатами да три мотоцикла с пулемётами. Немцы. У мотоциклистов, одетых в шубы, на груди мотались полукруглыми серпиками бляхи с какой-то надписью.
– Прими вправо! – испуганно приказал Авдей. – Пускай проедут. Не видишь? Начальство! Полевая жандармерия. Её и немцы побаиваются.
Старшина выехал на обочину. Кобыла послушно перелезла через отвал и, когда воз накренился, готовый вот-вот перевалиться всей своей тяжестью вместе с санями в кювет, остановилась как вкопанная.
– Тихо, мать твою! А то перекладывать придётся!
– Ничего, – успокоил его старшина. – Только бы кобыла не дёрнула.
Кобыла не дёрнула. Немцы проехали.
– А для вас теперь все немцы – начальство, – сказал старшина, выправив обратно на дорогу.
– Для кого как. Поручик наш и немцев не особо слухает. И прикрикнуть может. И хоть бы что ему.
– Что ж это за поручик такой?
– Да вот такой. Тоже начальство. А я так, Кондрат, думаю себе, смекаю: не немцы ж нами править будут, когда война кончится.
– А кто ж?
– Да вот такие, как наш атаман! В нём сила есть. Правда, говорят, он и сам наполовину немец. А может, брешут. Не похож он на немца.
Через полчаса впереди запахло гарью. Выехали за поворот. Миновали мосток. За мостом, на взгорье, в ракитах с треском горели дворы какого-то села. В небо с гулом вскидывались языки багрового, с чёрными живыми косицами пламени. Летали охапки чёрных ошалелых, как вороны, хлопьев. Вместе с дворами и копнами сена занимались и ракиты.
– Погоди, Авдей. Бой, что ль, там? – спросил старшина, оглядываясь на казака.
Передние возы между тем ехали тем же привычным маршем. Кони трусили мелкой рысцой. Село горело как-то странно, без человеческих криков и ругани команд, без стрельбы.
– Дворы жгут, – ответил раздражённым голосом казак Авдей.
– Зачем?
– Отступают. Вояки… Вот и жгут всё подчистую. Чтобы Красной армии не досталось.
– Армии бьются, а народ страдай…
– Народ… Когда войну начинали, народ тоже не больно-то спрашивали. Угнали здешний народ к Юхнову и Вязьме. Вон куда. Кто по пути к родне притулился, кто как…
Старшина вспомнил, как и их разведгруппы ночами с канистрами бензина переходили Нару и жгли ближайшие деревни. Таков был приказ.
Они проскочили мимо пожара. Несколько «галок» упало на снопы, и Авдей, матерясь, затушил их рукавицами, крича старшине:
– Давай, Кондрат, гони живей! Сгорим!
Немцев в селе уже не было. Уехали. Только перепуганные собаки метались среди пожара, визжа и воя, как в последний день.
Старшина привстал с саней, оглянулся на горящее село. Ничего подобного на войне он ещё не видел. Волосы его вставали дыбом. Он сразу почувствовал, что продрог.
– Страх Господень, – вырвалось у него. – Детишкам-то каково…
И он подумал о своих. И о Настасье Никитичне, и об Анюте с дочерью.
– А ваши хужей делали, – сказал казак Авдей. – Ваши бомбили. «Дроботни» налетали и бомбили. Кидали и зажигательные, и такие, пока хаты не загорались. Вместе с людьми. Ночью. Вот и подумай, какой волк добрей.
«Дроботни» – это ночные бомбардировщики По-2. Видел старшина, как они ночами пролетали над траншеей за линию фронта и как потом, после них, там, за немецкой траншеей, долго, до самого утра стояло над лесом зарево.
Много всякого повидал старшина Нелюбин на войне. И сам несколько раз был на волоске от смерти. Как, впрочем, и теперь. Но солдатское горе было всё же иным. Оно никло перед тем, что творила война с жителями селений. Бессмысленная жестокость, с которой выжигались в прифронтовой полосе деревни, должна была иметь некий смысл. Он и был вначале. Но когда по дорогам с ужасом в опустевших глазах побрели беженцы, одна из сторон всё же прекратила поджоги. Командующий Западным фронтом генерал Жуков убедил Ставку в бессмысленности ранее отданного приказа, и его, хоть и с запозданием, отменили. Жуков видел, с какой брезгливостью и неохотой, буквально через силу, командующие армиями исполняли приказ о поджогах. Настроение командармов передавалось в дивизии и полки. И зачастую спецгруппы, попадая под огонь дежурных пулемётов противника на нейтральной полосе, тут же возвращались назад. В вышестоящие штабы уходили донесения: выполнить задание не удалось из-за сильного огня противника, потери такие-то…
Но ничего этого старшина Нелюбин не знал. Он видел горящее село и то, как обезумевшие собаки кидались под ноги лошади. У этой жестокости уже не было смысла. Она и была войной.
В полукилометре от села на обочине, в затоптанном снегу лежала ничком старуха.
– Померла, должно, – сказал казак Авдей голосом, который не выражал ничего.
Старуха была обута в новые лапти. Белые опрятные онучи, перекрученные чёрными оборами. Серая наглухо покрытая шаль. Рыжая старенькая, но ещё добротная шубейка со сборами. Никто пока не позарился на справную одежду старухи. Не посмел. Она лежала, будто отдыхая в своём долгом, теперь уже бессрочном, пути.
– Страх Господень, – прошептал старшина. Он уже забыл о своём горе и болях в подреберье. Открывшееся его взору поглотило всё.
– А дальше только хужей будет, – перехватил его мысли казак Авдей. – Вот попомни мои слова. Когда он, зверь, из человека выйдет… Ой-ёй-ё…
А лес всё густел. Солнце поднялось над тяжёлыми соснами, над их заиндевелыми встопорщенными громадами ветвей. Старшина начал понемногу придерживать кобылу. Оглядывать окрестности. Что-то прикидывать в уме. По наезженной дороге кони бежали легко.
– Что ты головой крутишь? – насторожился Авдей и ворохнул винтовку, лежавшую у него под рукой.
Старшина ничего не ответил. Но, когда их воз отстал от обоза шагов на сто, а лес подступил к самой дороге, он сказал:
– Ты знаешь что, Авдей?
– Что? – глухим испуганным голосом торопливо отозвался казак, словно сразу догадавшись о том, что сейчас услышит.
– Ты знаешь, кто я?
Казак Авдей молчал. Лицо его побледнело, разом осунулось. И он едва осилил сказать:
– Нет, знаю.
– Я, Авдей, и не человек даже.
– А кто ж ты?