Сергей Михеенков – Танец бабочки-королек (страница 41)

Какое-то время они молча смотрели на Воронцова. Только Губан задышливо кашлял в кулак. Все понимали, что батальон могли поставить в траншею и без винтовок, и без патронов, и с гранатами без запалов. Всё могло быть. На своей шкуре это испытали.

– Будем искать в лесу. Глубже ста шагов не заходить. И кашлять – в шапки! – приказал Воронцов, вырывая их из оцепенения.

Да, как он не подумал, что патронов к пулемёту могло и не быть.

Они разошлись цепью и двинулись вдоль траншеи. Казалось, стало ещё светлее. Как будто рассвет уже наступил. После полуночи на востоке ухнуло и раскатилось по всему горизонту. Полыхнуло зарево. Воронцов прислушивался к канонаде и пытался понять, что же происходит там, за десятки километров от них, от этой лесной тишины и искристого снега. По их предположениям, фронт должен продвинуться дальше на восток, к Москве. Или это вовсе не фронт, а просто где-то ночные бомбардировщики действуют по какой-нибудь железнодорожной станции или партизаны взорвали очередной объект? Но канонада продолжалась. Прошло больше часа, а удары, сопровождаемые вспышками на морозно-пепельном горизонте, всё ещё сотрясали ночной воздух. Подошёл Кудряшов и спросил, указывая на восток:

– Наши, что ль, долбают?

– Похоже.

– Близко.

– Тяжёлые орудия.

Они постояли несколько минут на опушке леса, слушая канонаду и вглядываясь в смутный горизонт, озаряемый дальними почти беспрерывными вспышками, и разошлись опять. Для того чтобы действовать завтра днём, им нужны были патроны. Они нашли пулемёт. Если он исправен, он решит всё дело. Но нужна хотя бы лента патронов. Винтовка и два пистолета. Правда, если казаков окажется больше… пулемёт. Он всё решит. Нужны патроны и хотя бы одна лента.

– Кажись, нашёл, – услышал он голос Дорофеева. – Курсант! Передайте по цепи командиру: пусть подойдёт.

Дорофеев уже раскопал снег. В яме чернел небольшой контейнер величиной с солдатский вещмешок. Рядом лежал труп бойца.

– Плащ-палатка, Курсант, – сказал Дорофеев. – Битком набита патронами и, кажется, гранатами.

Воронцов ощупал плащ-палатку, развязал узел. На снег, шурша, посыпались длинные заиндевелые карандаши винтовочных патронов.

– Дорофеев, какой ты молодец! Нам повезло! Мы – с патронами!

Вскоре возле находки Дорофеева собралась вся группа.

– Тело надо перенести в траншею.

– Пусть до весны остаётся здесь. Всё равно где лежать. Только снегом присыпать.

– Смотрите, лицо уже мыши объели.

Воронцов посмотрел на убитого. И сразу понял, почему так выглядел и первый труп, найденный им в траншее. Лиц и у того, и у этого почти не было.

– Пусть лежит, – сказал Воронцов. – В траншее не лучше. Там тоже мыши.

– Вот твари, человечину жрут.

– До весны и костей не оставят.

– Как-нибудь придём, похороним. Так оставлять нельзя.

До рассвета они успели немного поспать. Утром Воронцов выбрался через лаз наружу и сразу прислушался к тишине леса. На востоке по-прежнему рокотало, гулкие удары перекатывались по мёрзлой земле.

Вышел Турчин. Окликнул Воронцова:

– Что, Курсант, прислушиваетесь к голосам войны?

– Владимир Максимович, ведь это артиллерия?

Турчин послушал и сказал:

– Пожалуй, что наши тяжёлые гаубицы. Сто пятьдесят два миллиметра. Явно что-то происходит. Знать бы что.

– Может, скоро узнаем.

– Очень может быть.

То, что товарищей нужно выручать, сомнений не вызывало ни у кого. Только Кудряшов, как всегда, выразил своё, особое мнение:

– Пересидеть хотели, козлы. Теперь выручай их. А если пулемёт нерабочий?

– Среди них есть раненые, – сказал Турчин. – Они не пошли с нами только потому, что не хотели быть для нас обузой.

Турчин знал всех шестерых, оставшихся в деревне и уведённых казаками в Андреенки. Профессия есть профессия. Она накладывает свой отпечаток и на характер человека, и на его поведение. И как начальник штаба, бывший или настоящий, пока это не имело особого значения, Турчин предложил следующий план. В засаду идти троим. Выступать немедленно. Подойти к большаку Прудки – Андреенки с восточной стороны, чтобы всё походило на нападение армейских разведчиков, которые пришли со стороны фронта, найти удобную позицию для действия именно в этом составе и тем оружием, которое есть в наличии. Поскольку пулемёт применить нельзя из-за отсутствия ленты, действовать двумя пистолетами и винтовкой.

– Со своим ТТ пойду я сам. Не потому, что не доверяю его никому, а потому, что, думаю, никто лучше меня не владеет этим оружием. Возражения есть? Тогда кто возьмёт револьвер?

– Я, – вызвался Дорофеев. – С двадцати шагов в середину корпуса попаду.

– Винтовку возьму я, – сказал Воронцов. – И ещё у меня поправка: пойдут не трое, а четверо. Кудряшов, ты возьмёшь столько гранат, сколько сможешь свободно нести. Будешь стоять в засаде. На случай если весь наш план провалится.

– Каким образом можно применить гранаты? Своих перебить?

– Владимир Максимович, вам приходилось участвовать в рукопашном бою?

– Нет, бог миловал.

– Так вот там начинают действовать другие правила. Их заранее не спланируешь. Кудряшов, твоё дело будет отсекать наш отход. Каким образом, подумаем на месте. Ты, Савелий, тоже думай. И по ходу дела смотри: можешь нас спасти, а можешь и положить.

Винтовку он уже почистил, смазал. Приготовил и патроны. Вот только пристрелять её не успел. А пристрелка нужна. Хотя бы десятком патронов. Винтовке надо верить. А как он мог ей верить, если не знал ни боя её, ни надёжности. Пристрелкой он решил заняться в пути. Где-нибудь в овраге. Сто шагов. По снежному склону. Чтобы понять погрешность и сделать необходимые поправки.

Но десяти патронов Воронцову не понадобилось. Когда шли опушкой леса, шагах в ста пятидесяти увидели сидящих на берёзах тетеревов. И Турчин кивнул ему:

– Кажется, вы рассказывали, что до войны были охотником? Вот вам великолепная цель для контрольной стрельбы. Хотя это может нас демаскировать.

Воронцов положил винтовку на лыжную палку, прицелился и выстрелил. Тетерев, роняя пух и ломая ветки, камнем упал вниз. Остальные сперва удивлённо вытянули головы, а потом разом захлопали пружинистыми крыльями, снялись с берёз, перелетели метров на триста дальше и снова расселись на верхушках берёз.

– Ты хоть в этого метился? – спросил Кудряшов.

– В этого.

– Надо бы взять. Дичь всё-таки. Хорошую похлёбку сварим.

– Заберём на обратном пути.

Никто не проронил ни слова.

К большаку они вышли неожиданно. Лес подступал к самой обочине. Берёзы, нагруженные снегом, образовывали высокие своды, и в некоторых местах дорога тянулась по этим снежным туннелям. Изредка попадались старые ели. Высокими колоннами они уходили в небо, удерживая на своих могучих лапах целые сугробы снега.

На одной из таких елей и оборудовал свою засидку Воронцов. Иссиня-белая метровая глыба снега нависала над ним. Он слегка стесал её прикладом винтовки. Срезал трофейным ножом несколько веток, чтобы открыть обзор. Приладил на сучьях винтовку. И сидел теперь в четырёх-пяти метрах от земли, грел за пазухой руки. Руки во время стрельбы должны быть послушными. Это он усвоил ещё в детстве, с того дня, когда дед Евсей в первый раз взял его в засидку на кабана. Тогда тоже сильно морозило, так что мёрзли даже глаза, в напряжении слипались от леденеющей слезы.

Перед Воронцовым открывался поворот дороги, полянка, заснеженная обочина. Шагов тридцать-сорок свободного пространства, которое он мог беспрепятственно и надёжно контролировать. Его задача непростая: положить замыкающих, которых Турчину и Дорофееву не достать. Чтобы никто не ушёл в Андреенки. Воронцов не знал, как стреляет подполковник, и потому немного нервничал. Выходило так, что, разрабатывая операцию, Турчин главную роль отводил себе, и на себе же замыкал успех или неуспех её. У Дорофеева всего три патрона. Гранаты ему Воронцов не дал.

– У тебя, Дорофеев, три патрона. Запомни это. Когда они подъедут, Владимир Максимович тебе даст команду, в кого стрелять. Если я тебе дам гранату, ты будешь думать только о ней и промахнёшься из револьвера. В результате испортишь всю операцию.

Ждать пришлось недолго. Воронцов первым заметил движение на дороге. И сразу подал команду:

– Идут!

Полицейских, как они и предполагали, было четверо. Они ехали на заиндевелых лошадях, о чём-то громко переговаривались и дружно беспечно смеялись. Видимо, кто-то что-то рассказывал смешное. Ишь, сволочи, подумал Воронцов, едут – как баре по своей вотчине… Впереди, шагах в двадцати от колонны, покачивался в седле казак в белом полушубке и кавалерийских ремнях, с шашкой на боку. Лохматая белая папаха на его голове, лихо заломленная назад и набок, открывала его румяное молодецкое лицо с оскалом белых зубов. Видать, нравился ему рассказ товарища. Трое ехали стремя в стремя позади колонны. Это расположение целей резко меняло расклад сил в предстоящей схватке.

Когда передовой казак миновал поворот, Воронцов уже держал на мушке среднего всадника позади колонны. Конвоировали они не шестерых, а почему-то только четверых.

И тут казак, ехавший впереди, резко осадил коня и потянул через голову короткий кавалерийский карабин.

– Стоять на мисци! – крикнул он повелительно и привстал на стременах, напряжённо глядя вперёд.

Колонна остановилась.

– Шо там, Васыль?

– Та вин людыны яки-то, – ответил Василь, держа наготове карабин. – Похоже, краснопузи. Сдаватыся, чи шо?..