Сергей Михеенков – Танец бабочки-королек (страница 38)
Шестерых примаков из окруженцев, которых казаки и жандармы собрали по дворам, выстроили у стены школьной конюшни и выставили возле них часового.
– Не все, – скрипел зубами Кузьма Новиков, но ни старшему полицейскому Матвийчуку, ни немецкому офицеру, который всё это время сидел, запершись в натопленной учительской и о чём-то договаривался со старостой, сказать об этом не решался. Ни сразу, ни потом. Побаивался.
Начнут дознаваться, думал Кузьма, с трудом передвигая мозгами после вчерашней пьянки, и докопаются, что вчера, когда я приезжал к старосте, чтобы организовать сбор тёплых вещей, ляпнул после третьей или седьмой, что одновременно будет произведена облава на зятьков. Эх, непрост ты, Пётр Фёдорович, как кажешься. Вот я тебя и проверил… Но приступать к нему сейчас нельзя, соображал своё Кузьма. Зине можно навредить. Хорошо, что никто, кроме него, не знает, сколько в Прудках до вчерашнего дня было зятьков. Где ж они попрятались? Неужто в лес ушли? В лес – это уже последнее. Это значит, что они, все, прудковские, и зятьки тоже, его, Кузьму, законную власть и силу, в медный грош не ставят. Тут надо меры принимать. Разбираться досконально. Но Матвийчуку говорить об этом не надо. Пойдёт по дворам, нахальничать над молодками начнёт. Тут надо дело тонко обделать. И придавить зятьков разом. И зятьков, и все Прудки. Чтобы впредь издали кланялись. А не по оврагам прятались. Этак подумать, у них, может, и винтовки имеются… В лес-то, может, и не ушли. Тут где-нибудь схоронились. Но если сами схоронились, то и оружие могут прятать. А зачем им хорониться? Значит, есть какой-то свой умысел. От последней мысли Кузьме сразу захотелось пить. Он схватил горсть снега, сунул в рот. Надо с самим Щербаковым переговорить, с командиром казачьей сотни. Но Щербакову, может, знать про всё ненадобно. Оплошал-то, куда ни гни, он сам, Кузьма Новиков, которому поручены Прудки. Щербаков учинит дознание. Выяснит, что он, Кузьма, плохо исполнял порученное, увлёкся девкой. И отстранят его от Прудков. Нет, тут всё продумать надо наперёд. Помельче брода поискать…
– Вси? – спросил Матвийчук, ничего особенно не вкладывая в свой вопрос.
И Кузьма так же спокойно ответил:
– По-моему, все, – и весело, как считают в гурту коров или баранов, пересчитал согнанных к школе бойцов.
– Ну, шо с цим будэм робыты? – спросил Матвийчука другой казак.
– Та жидив постреляемо и – дворушки, – смеясь, ответил Матвийчук.
Казаки были довольны. Одна свиная туша и одна баранья предназначалась для их сотни. Кузьма тоже удовлетворённо заглядывал в кузов. Он знал, что атаман Щербаков за такой подарок выразит ему персональную благодарность перед строем и, может быть, наградит какой-нибудь побрякушкой из своей казны.
– Среди них нет жидов.
Кузьме не хотелось стрельбы. Пусть в Прудках всё будет тихо. Пётр Фёдорович будет сговорчивее, когда узнает, что в соседних деревнях примаков постреляли, а у них никого не тронули. Пусть и Зина знает, и её строптивая сеструха, что Кузьма человек добрый и что в новой власти он не последний человек, раз смог уладить дело без стрельбы. Зятьки-то хоть и недолго тут пожили, но Прудкам, а точнее прудковским бабам, уже не чужие. А некоторым даже роднее родных. Кто-то ж и по ним будет слёзы лить и проклинать виноватых, если дойдёт дело до крайности. Такое надо понимать. И он, Кузьма Семёнович Новиков, это хорошо понимает.
– Господину Штрекенбаху виднее, хто тут жид, а хто ни. По мни – хоть всих пид пулемёт.
Вот это Кузьма за Матвийчуком знал. Именно Матвийчук согласился лечь за пулемёт, когда в Шилове господин Штрекенбах приказал собрать вот так же всех приставших. Собрали около двадцати человек. Выстроили. Штрекенбах через переводчика предложил добровольцам переходить на службу в германскую армию. Казачью сотню тогда только-только начали формировать. Но добровольцев не оказалось. И Штрекенбах приказал командиру сотни поручику Щербакову расстрелять из пулемёта всех. Щербакову надо было искать среди своих добровольца. Или стрелять самому. Кузьма Новиков тогда стоял возле Щербакова. Тот взглянул на него, и Кузьма отвернулся. Стрелять он не хотел. Не хотел стрелять и поручик. Кузьма слышал, как он скрипел зубами и матерился. И тогда вызвался Матвийчук:
– А это мы, господин поручык, в одын момэнт зробымо.
Разболтанной походкой, рисуясь перед казаками, Матвийчук подошёл к пулемёту. Так же картинно поддёрнул брюки с лампасами и лёг на затоптанный снег. Взвёл затвор и без всякой паузы и раздумья повёл длинной очередью. Потом, вместе с жандармами, пошёл добивать раненых из винтовки. На следующий день поручик Щербаков назначил его командиром третьего отделения, которое теперь развёртывали во взвод. Матвийчуку тогда многие позавидовали: вот как надо делать карьеру. Но не Кузьма. Кузьма свою карьеру решил делать по-другому. Ему среди своих односельчан лишняя кровь ни к чему. Власть надо забирать постепенно, тогда её можно будет держать крепче. Тогда она будет основательней и долговечней.
Штрекенбах вышел на крыльцо и некоторое время смотрел на грузовики, на своих солдат, на казаков и понурую шеренгу бывших бойцов РККА. От выпитого крепкого русского самогона приятно кружилась голова. Офицер твёрдо стоял на ногах, но на всякий случай всё же придерживался за деревянные перила. Потом он подозвал пальцем одного из жандармов, сказал что-то и шагнул вниз.
Матвийчук подбежал к нему и подал руку, жестом предлагая помочь офицеру дойти до машины. И казаки, и староста сразу поняли, что дело сделано, немцы уезжают. Осталось одно: что делать с примаками? Немец брезгливо оттолкнул протянутую руку. Звякнул о дверцу его серый горжет на цепи с надписью: Feldgandarmerie.
– Герр оберштурмфюрер, – вытянулся перед ним Матвийчук. – Вас махен дизе зольдатен?
– Зинд зи геферлихь? – спросил немец, через плечо указав пальцем на шеренгу, стоявшую у стены сарая.
– Найн, герр официр, – кинулся к машине Пётр Фёдорович. – Они не опасны. Нет! Нихьт геферлихь! Зи зинд гут арбайтер!
Немец остановился на подножке грузовика и, опираясь на открытую дверь, указал рукой в кожаной перчатке на дорогу, уходящую в перелесок:
– Вохин фюр дизэ вег? – и оглянулся на Матвийчука.
Матвийчук растерялся. Спросил у Пётра Фёдоровича:
– Шо вин сказав?
– Куда ведёт эта дорога?
– Зо вохин? – и немец на этот раз посмотрел на старосту.
– Ин Москау, герр официр, – ответил Пётр Фёдорович. Он вдруг понял, что начальнику жандармов сейчас надо угодить, растеплить его, и тогда он, может, станет помягче и уступит. Что ему стоит? Если он не прибыл с приказом: исполнить то-то и то-то. Тогда он конечно же не отступит от предписанного. Пётр Фёдорович знал немцев.
– Вас хабэн зи гэзакт?
– Я сказал: ин Москау, герр официр.
– Дас штимт, дас штимт, – покачал головой Штрекенбах. – Дизе веге фюрен нах Москау. Абер аллес зинд шлэхт.
Немец захлопнул дверь. Машины одна за другой вырулили на дорогу.
– Шо вин? Га?
– Что все дороги ведут в Москву. Но все они отвратительны.
– Эх, староста! З вогнем играешь!
Матвийчук ловко вскочил в седло, поправил приклад винтовки. Оглянулся на стоявших у стены. Взгляд его сразу отяжелел. Потянул из голенища сапога черенок плётки.
– А ну, краснопёрия сволочь! В шэшэнгу по два и – бигом арш!
– Господин полицейский! – закричал Пётр Фёдорович. – Господин полицейский, господин Штрекенбах не отдавал такого распоряжения, чтобы наших мужуков из деревни угонять!
– У твоих мужикив, старык, почты у всих пулеви ранення и офицерська выправка. Пыпийды, а то конэм затопчу!
Колонна двинулась к лесу. Но вскоре один всадник резко повернул коня и поскакал назад.
– Кузьма! – крикнул вслед всаднику Пётр Фёдорович. – Не смей!
В ответ Кузьма оскалился и с силой вытянул гнедого плетью.
Пелагея откупоривала банку тушёнки, когда в сенцах стукнула дверная клямка и послышались чужие шаги. Она торопливо сунула банку в стол.
– Пелагея? Ты дома?
Кузьма постоял у порога и, не дождавшись от хозяйки ни слова, ни жеста приглашения, гремя шпорами, шагнул на середину кухни.
– Что тебе надо? Тёплое я всё отдала. Или за исподним пришёл?
– Твоё исподнее мне без надобности. У тебя по этой части свой спец имеется, – ухмыльнулся Кузьма.
– Ты что же, только для того зашёл, чтобы сказать мне об этом? – усмехнулась и Пелагея.
– Где твой постоялец? – сразу изменился в лице Кузьма. – Ну? Где он?
– Валенки с ног стащили… Новая власть… – будто не слыша его вопроса, снова ответно усмехнулась Пелагея и вскинула голову.
– Что, по советским порядкам скучаешь? – выдержав гнетущую паузу, сказал Кузьма.
– Новые не лучше. Те хоть не разували на улице.
– Что это у тебя? – и Кузьма выхватил из руки Пелагеи нож.
Она придвинулась к столу, и Кузьма сразу уловил её неосторожное движение. Он понюхал нож, на котором остались крошки мёрзлого студня.
– Тушёнка? А ну-ка, отойди.
Кузьма оттолкнул Пелагею, открыл половинку двери и вытащил металлическую банку, обёрнутую полотенцем.
– Вот она, родимая. Тушёночка! Советская. Довоенная. Откуда она у тебя? Из леса?
– Из леса, – не моргнув глазом, ответила Пелагея. – За вырубками, в окопах нашла.
– Ведь брешешь. Курсант принёс? Со складов? Ну? Говори! Нашли склады? Кто? Курсант? Да? Или с партизанами яшкаешься?