Сергей Михеенков – Танец бабочки-королек (страница 20)

– Ты откуда родом? – спросил Воронцов Губана.

– Призывался из Витебска, – ответил тот.

– Губан – это что, прозвище, что ли?

– Нет, фамилия такая. Губан Михась Адамович. По-вашему, Михаил Адамович. А родом я из Палесся. Матка с батькуй и тяпер у вёски живуть, в дяревни, по-вашему, – вдруг заговорил он на смеси белорусского и русского.

– Что, Михась, рад, что живой остался? – усмехнулся Кудряшов.

– А то ты не рад, – рот Губана растянуло в улыбке, но губы всё ещё дрожали. Улыбка казалась ненастоящей, вымученной.

– Кашляйте потише, в шапки давайте, – предупредил Воронцов. – А то бохаем в три бочки…

– Лучше скажи, командир, что нам теперь делать, – Кудряшов невесело смотрел в сторону, видимо, что-то уже задумав. – Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл… Слышь, что говорю: долго мы так не набегаемся, где-нибудь точно попадём.

– Собирайте пока сушняк, а я обойду, посмотрю, где мы, – сказал Воронцов и сунул за ремень револьвер с тремя патронами.

Воронцов отошёл шагов на двести и резко повернул вправо. Так, держась приметных ориентиров, начал обходить место их вчерашнего ночлега. Кругом был лес и лес. Ни полянок, ни полей, ни дорог, ни оврагов. Ровный лес. Огромные ели среди осин и берёз. В низинах попадался липняк и даже кое-где ольхи. Он старался не наступать на валежины, тихо перебирался от одного большого дерева к другому, иногда замирал, прижимаясь, как к родному, к шершавой коре, прислушивался. Ветер шумел в верхушках елей и берёз. Где-то в глубине бора стучал дятел. Ни сорок, ни ворон, ни собачьего лая. Ничего живого не слыхать. Значит, жильё далеко. До дороги километров пятнадцать на запад. Если возвращаться в Прудки, держать надо немного северо-западнее, чтобы не промахнуться мимо деревни. Это если возвращаться…

Мысль о возвращении в знакомую деревню не радовала Воронцова. В третий раз не возвращаются. В третий раз приходят насовсем. Насовсем…

Он вытащил из кармана револьвер, внимательно осмотрел его. Револьвер был совсем новенький. Может, те четыре пули, которых не хватало в барабане, были единственными, которые вылетели из его ствола. Да, надо обязательно почистить. Револьвер – не автомат, но и он всё же оружие. Правда, патронов маловато. Три штуки. Не для боя.

То, что сказал Воронцов по поводу сушняка, можно было воспринимать как приказ. Это и был первый приказ командира группы, будущего которой не представлял пока никто. Но в сложной, многоплановой драме войны им уже определён был свой, особый сюжет, который конечно же вплетался в общую ткань событий, но тем не менее развивался параллельно основным, как будто сам собой…

Возвратился Воронцов уже перед сумерками. Пошёл снег.

Кудряшов и Губан ждали его, не разжигая костра. Хотя сушняка натаскали целую кучу. Дрова предусмотрительно сложили под елью. Воронцов ещё издали увидел плотную фигуру Кудряшова, и сомнения по поводу ненадёжности брянского снова рассеялись.

– Ну что? – встретил его Кудряшов.

– Кругом всё тихо. Лес непроходимый. Как на твоём Енисее. Ни жилья, ни дорог. Так что можно разжечь костёр. Спать – по очереди. Смена – через два часа.

Они наломали еловых лапок, застелили ими пространство вокруг ели. В костёр много не подбрасывали. Лишь бы шло тепло, лишь бы не замёрзнуть, и ладно.

Первым в караул заступил Кудряшов. Воронцов отдал ему револьвер. Губан уже спал, с головой зарывшись в ворох еловых лапок. Воронцов поджал ноги, укрыл колени полами шинели и улёгся рядом. Засыпая, он подумал: если Кудряшов решил уйти, то уйдёт именно в эту ночь, а точнее, сейчас, в эту смену, когда они будут спать крепким сном и когда ещё не совсем стемнело и можно взять верное направление движения и держаться его потом всю ночь. И вдруг он застиг себя на мысли, что возможный уход Кудряшова всего больше страшит его не тем, что брянский всё же смалодушничает, не выполнит приказ – ну какой такой приказ? приказа-то никакого не было и нет, – а что, если тот уйдёт, он, Воронцов, останется один. Кудряшов, при всей сложности его характера, казался всё же надёжным напарником и умелым бойцом. С таким выходить легче. И если он уйдёт, вдвоём с Губаном, которого он ещё и не знает-то как следует…

Но очень скоро, так ему показалось, Кудряшов его разбудил. Первые два часа – смена Кудряшова – пролетели как две минуты. Брянский не ушёл. Он передал ему тёплый, согретый в кармане револьвер, который всё время, видимо, держал в руке, и полез в лапник, в нагретую Воронцовым берлогу.

– Это, конечно, не в баньке у Пелагеи Петровны, но ночь пережить можно, – и Кудряшов мгновенно затих, втянув голову в плечи.

Ночью снег повалил сильнее. И слышно было, как тяжёлые шапки шуршали в ельнике, в ветвях берёз вверху, как падают на угли, шипя и взбрасывая вверх фонтанчики пахучего пара. Всё вокруг было как до войны. Как до войны…

Воронцов слушал шорох снега, смотрел, как слипшиеся в шапки снежинки погибают в огне, и думал о том, что им делать дальше. Что делать? Куда идти? Попытаться перейти линию фронта в другом месте? Но где гарантия, что и там их не сунут носом в землю, а потом не поведут в ближайший овраг? Вернуться в Прудки? Но зачем? Зачем обременять людей, которым и без того тяжело? Да и немцы начали во власть входить. Вчера листовки развесили, а сегодня, может, уже и порядки начали наводить. И он краем меркнущего сознания начал думать о том, что хорошо было бы, если бы брянский действительно ушёл. Пусть катится ко всем чертям. Одни проблемы с ним. Только вот револьвера жаль. Револьвер, он это чувствовал, ещё пригодится. Ушёл бы Кудряшов. Потом, следом за ним, ушёл бы и Губан. Кудряшов наверняка с ним уже перетолковал на эту тему. А там бы и он… И тут, вдогон этой, приходила другая мысль: а ведь если бы не Кудряшов, лежали бы сейчас растерзанные минами или пулями своих же. Вот нелепость! После того как дали бой на просёлке и полностью выполнили приказ. А ведь и правда, его, Воронцова, вины больше, чем кого бы то ни было, в том, что они пошли именно по тому направлению и вышли именно на ту расстрельную заставу. Так и незачем теперь на Кудряшова всех собак вешать. Но и повинно класть голову незачем. Он и себя не щадил, и, когда отдавал приказы, за чужие спины не прятался.

Воронцов вздрогнул. Сон мягкой волной окутывал его. Но слух ещё не был отключён. И именно он, как самый верный и надёжный дозорный, донёс издалека нарастающее урчание мотора. Самолёт. Это летел самолёт. И он приближался. Гасить костёр? Нет, не за ними же, тремя беглецами, летит он, этот ночной самолёт неизвестной принадлежности. Хотя летит он с нашей стороны. С нашей… Откуда они вчера бежали. По звуку мотора – Р-5, ночной бомбардировщик. Что он здесь делает? Фронт уже значительно сместился на восток. Разведчик? Что можно увидеть ночью? Разве что наш костёр среди непроходимого леса. И то вряд ли. Ель так плотно закрывает нас сверху, думал Воронцов, вслушиваясь в мерный рокот мотора, что их маленький костерок сверху вряд ли увидят.

Самолёт пролетел курсом на запад. Вскоре повернул правее, к шоссе. Всех на этой войне интересовало шоссе. Все стремились к нему. Вот и Р-5 будто ветром понесло туда же. Почему не стреляют, думал Воронцов, ловя в ночных звуках и шорохах тающий звук мотора. Почему затихла канонада? Неужели всё же фронт прорван? Тот, последний рубеж, ради которого они умирали под Юхновом, рухнул, и немецкие колонны уже беспрепятственно хлынули к Москве? Но должны же их остановить под Малоярославцем. Там наши основные оборонительные линии. Именно ради того, чтобы их успели занять другие роты училища и артиллеристы, их и направили под Юхнов. Шестую, вторую, первую курсантские и первую роту 108-го запасного стрелкового полка с усилением.

Эта ночь оказалась на редкость тихой.

Воронцов подбросил в костёр хворосту и разбудил Губана. Тот сразу вскочил на колени, некоторое время бессмысленным взглядом водил вокруг, и блики костра мелькали в его тусклых, как окрестные сумерки, глазах.

Ещё не рассвело, когда они перешли большак. Снова залегли, переждали патрульную танкетку. На этот раз она промчалась быстро. Люки её были наглухо задраены. Танкисты, видать, берегли тепло. Русская осень неминуемо переходила в русскую зиму. Прожектор, подпрыгивая, бил косым лучом по деревьям, выхватывая из синеватого дёгтя темноты то сростку приблизившихся к дороге берёз, то огромный, как придавленный снегом стог, ивовый куст, разросшийся в болотине, то цепочку наполовину заметённых следов. Следов на снегу было много, и звериных, и человеческих. Танкисты привыкли к тому, что лесами, обходя их гарнизоны, на восток, к своим, выходили мелкие группы красноармейцев. Опасности они уже не представляли. А потому особо и не охотились за ними. Попадут под пулемёт, значит, попадут, а нет, так и пускай себе бредут куда знают, где-нибудь, под другой, да попадут. В любом случае это были уже не войска.

Они прошли след в след несколько километров. Воронцов помнил наставления командира десантников капитана Старчака о том, что на занятой местности нужно передвигаться так, чтобы как можно меньше оставлять после себя следов, по которым противник может составить о тебе более или менее реальное представление: кто ты, куда и с какой целью передвигаешься, каким числом и какое имеешь вооружение. Если невозможно не оставить следа, то оставленный след не должен давать достоверного представления о тебе. Если запутывать его, то в три оборота. Чтобы в случае критической ситуации хотя бы выиграть время. Старчак, командир батальона парашютистов-диверсантов, сам не раз ходивший в тыл к немцам, знал, о чём говорил.