Сергей Мартьянов – Дозоры слушают тишину (страница 42)
Санаторий стоял на берегу моря, окруженный высокими соснами. Клумбы перед зданием были укрыты рогожами. В вестибюле и коридорах от ковров и тишины вгоняло в сон. Чугунову отвели отдельную комнату с ванной и душем, он привел себя в порядок с дороги и, пока брился, с сожалением заметил, как много у него седых волос на висках. А так выглядел молодцом: крупные, властные черты лица, мохнатые грозные брови, и весь он крупный, рельефный. Орел-полковник!
Облачившись снова в военную форму (Чугунов терпеть не мог гражданской одежды), он отправился «на рекогносцировку», оставив дежурной сестре свои координаты:
— Я пошел на почту, потом буду в городе, вернусь к четырнадцати ноль-ноль.
Сестра удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала.
Городок был тихий, уютный, на тротуарах ни соринки, и это понравилось Чугунову.
Он отправил жене телеграмму, прошелся по главной улице, заглядывая в витрины магазинов, и к четырнадцати ноль-ноль вернулся в санаторий.
Так началась его курортная жизнь.
На следующее утро Чугунов проснулся с сознанием, что он конченый человек. Не нужно было спешить, думать, беспокоиться. Время остановилось. К тому же он не умел играть в биллиард, домино и преферанс и трудно сходился с людьми, тем более со штатскими, далекими от его интересов и дел. Он даже обрадовался, когда его посадили в столовой за отдельный столик: не нужно изощряться в беседах. Так и сидел он все время один, в стороне от немногочисленных обитателей санатория, сбившихся в дружные застольные компании.
После завтрака Чугунов отправился на междугородный переговорный пункт в тайной надежде дозвониться до Хорога. Как и следовало ожидать, телефонистка растерянно пожала плечами и посмотрела на полковника так, будто он собирался звонить на Луну. Связь с привычным ему миром была безнадежно потеряна.
— Больной Чугунов, вас ожидает врач, — сказала дежурная сестра, когда он вернулся в санаторий.
«Больной»…
Врач-женщина обращалась с ним, как с неодушевленным предметом. Она прослушивала и простую кивала его, поворачивала и так и этак, бесцеремонно расспрашивала, много ли он пьет и курит. Потом назначила уйму всяких процедур, в том числе прогулки по берегу моря. Утром, днем и вечером, в любую погоду. И — ни одной папиросы. «Ни од-ной», — повторила врач по слогам. В противном случае она не ручается за эффект лечения.
— Это я вам обещаю, — сказал Чугунов и, выходя из кабинета, скомкал и выбросил в урну пачку «Казбека».
Море Чугунову не понравилось. Свинцовая холодная гладь растворялась вдали в сером невзрачном небосклоне. Никакой окраски, никаких оттенков. Хотя бы один белый гребешок волны. Ничего! Только у самого берега было видно, как вода лениво набегает на песчаную отмель — без прибоя, без брызг и пены. Кое-где серели припаи грязного тающего льда.
Не море, а лужа. Оно ничем не пахло, и все здесь ничем не пахло — ни выброшенные на берег водоросли, ни сосны на дюнах, ни прошлогодние травы и листья.
Следовало бы написать письмо жене, но о чем? Да и вообще он не любил писать, а жена привыкла к его вечным скитаниям, потерпит и на этот раз.
И все-таки нужно было хоть, чем-то заняться, иначе раскиснешь и пропадешь. Полковник накупил справочников и путеводителей, проштудировал их и наметил, что ему нужно посмотреть и куда съездить. Само собой, в программу входили также ежедневные процедуры и чтение книг.
Но на третий день все его планы разлетелись в пух и прах.
Выполняя предписание врача, Чугунов пошел на море. Было все так же тихо, покойно и как-то невзрачно вокруг. Ноги неслышно ступали по мягкому настилу из прошлогодней листвы и хвои, монотонно посвистывали синицы. Единственное, что привлекло внимание Чугунова, — это густой слой зеленой плесени на деревьях. И что интересно — стволы обомшели только с одной, северной стороны, со стороны моря и влажных ветров. И еще любопытно — все сосны, как по команде, наклонили ветви прочь от моря, словно стремились убежать от него, но корни удерживали их на месте.
«Интересно!» — подумал Чугунов. И дело было не в том, что он подметил это (на границе он привык подмечать и не такие детали), а в том, какие неожиданные ассоциации рождали в нем эти наблюдения. Он удивился и растерялся немного.
И снова в воображении встали застава, дозорные тропы, вышки. Неужели нельзя выбросить их из башки? Нет, нельзя, товарищ полковник, нельзя. А если попробовать? Если вообще ни о чем не думать? Вот так идти и ни о чем не думать, прислушиваясь к свисту синиц и поскрипыванию сосен.
Он вышел на дюны и остолбенел. В каком-нибудь десятке метров от него мир кончался. Ни моря, ни горизонта, ни неба — ничего. Только непроницаемая белесая пропасть. Земля кончалась у его ног.
Чугунов постоял немного, в суеверной нерешительности, потом двинулся дальше, и тут из-за отступивших кустов ему открылась кромка пляжа. Никакой пропасти не было. Просто так кажется при полном штиле и одинаковой окраске моря и неба, когда нельзя отличить одно от другого. Вот, оказывается, в чем дело!
Пустынный песчаный пляж тянулся влево и вправо, как широкая накатанная дорога. По нему промчался грузовик, оставляя на песке четкие следы шин. Чугунов подошел к самой воде, не удержался и потрогал ее. Вода была холодной, мелкое дно далеко просматривалось в ней.
И хотя сейчас тоже ничто не останавливало и не радовало глаз, Чугунов долго стоял у воды, прикованный таинственной далью. Он, действительно, ни о чем не думал, и как только поймал себя на этой мысли, вдруг испугался, будто и впрямь прыгнул в пропасть небытия.
Вечером он написал жене длинное-предлинное письмо, описав в нем все: и чистенькие улицы, и замшелые сосны, и пляж, и море.
…Море властно звало его, и теперь Чугунов ходил к нему, как на свидание. Он уже не думал о дозорных тропах, захваченный все новыми и новыми открытиями.
На следующий день установилась ясная солнечная погода, и все стало не таким, как вчера. Стволы сосен горели на солнце, синицы посвистывали звонко и отрывисто, словно чокались хрустальными рюмками: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь… А море… Море было разноцветным, начиная от четкой линии горизонта и кончая прибоем. Дул резкий сильный ветер, и низкие валы гряда за грядой непрерывно бежали к берегу. Их белые гребни рождались далеко в море и все нагоняли и нагоняли друг друга, пока не разбивались о мокрый песок. Море шумело по-особенному — не ударами, а непрерывным железным шелестом. Лед стаял совсем.
Чугунов стоял в кустах, на дюне, чтобы сверху лучше видеть. Пляж был пустынен, только какая-то женщина в красной шляпке брела по нему, изредка ковыряя песок прутиком. «Что она там делает? Янтарь, что ли, ищет?» — подумал полковник.
Потом он долго гулял по лесу. Было тихо, с земли бесшумно взлетали синицы и садились на ветви. Лучи солнца косым дождем падали из просветов. Ноги утопали в зеленом мху, изредка попадались канавки с черной студеной водой.
«И до чего же красиво! — размышлял полковник. — И как же ничего подобного я не замечал раньше?»
Он поднимал и долго разглядывал вылущенные белками сосновые и еловые шишки, растирал пальцами прядки мха, перекусывал жесткие травинки.
Возвращался Чугунов по тихой безлюдной улице Юрас. Позднее он узнал, что «юра» — это «море», а «Юрас» — «Морская», сейчас же ему было диковинно все здесь: и чистые плитчатые тротуары, и разноцветные палисадники, и нарядные деревянные дачи. Все они были разные, непохожие одна на другую, и в то же время очень одинаковые — словно игральные карты. Если бы Чугунова попросили описать эти дачи, он бы не сумел — не хватило бы слов. Только бы и сказал: «Деревянные, легкие, с кружевными узорами веранд и окон». И он посетовал на скудость своего воображения и своего лексикона. Но что поделаешь?
И еще он отметил, что многие дачи пустовали, забитые досками. Их было так много, этих пустующих, никем не охраняемых убежищ, что полковнику вдруг пришла нелепая мысль: «А не могут ли скрываться в них всякие темные личности? Заберется какой-нибудь бродяга, и никто его тут не найдет». Только у одной голубенькой дачки восседала на крыльце огромная овчарка чепрачной масти, и Чугунов долго любовался ее красивой статью. «Такая никого не подпустит», — позавидовал он хозяину.
…Вечером Чугунов снова написал домой письмо, и это не показалось ему лишним и обременительным.
Наутро он поднялся чуть свет и поспешил к морю. Ему хотелось, чтоб никто не ступил на берег раньше него. Но опоздал. Вчерашняя незнакомка в красной шляпке, с прутиком в руке уже прогуливалась там. В одном месте она что-то начертила на песке, постояла немного и пошла дальше. На женщине была серая шубка, поднятый воротник закрывал лицо.
Чугунов ревнивым взглядом проводил ее и спустился к воде. «Ходит, ищет, вертит что-то…» Было холодно, и весь пляж подернуло белым инеем — весь, до самой кромки прибоя. Только там, куда набегала волна, песок лоснился мокрым серым бархатом. И по нему шли следы женщины — четкие глубокие дырки от каблуков. В полковнике сразу проснулся следопыт, ему захотелось узнать, что она там начертила. Но волна уже размыла надписи, и он долго ломал голову над неясным изображением. Что-то вроде нотных значков и линий. «Чепуха какая-то! — поморщился Чугунов. — Дамочке делать нечего, а я, старый дурак, изучаю».