Сергей Мартьянов – Дозоры слушают тишину (страница 34)
— Я сейчас, только переоденусь.
Отпускать ее от себя было нельзя.
— Нет, я с вами, — отчетливо проговорил Сергей и шагнул в полутемный коридорчик.
— Ты с ума сошел?!.. Нельзя, — в голосе ее послышался испуг.
— Ведите в комнаты! — приказал Сергей и сжал кулаки. Он был готов к любым неожиданностям.
Настороженность в ее голосе сменилась откровенным изумлением.
— Ну, проходи…
«Вот так-то!» — торжествующе заметил про себя Сергей и вслед за покорно отступившей девушкой прошел в ярко освещенную комнату.
— Таня, с кем это ты там разговариваешь? — послышался из другой комнаты очень знакомый голос.
— Ни с кем, папа, — растерянно проговорила Татьяна, умоляюще посмотрев на Сергея.
Но было поздно. Появился полковник Гусев — в полосатой пижаме и с разобранной двустволкой в руках. Вслед за ним выбежал огромный сеттер, настороженно обнюхал сапоги Сергея и улегся позади, у порога.
Мало сказать, что Сергей остолбенел. И мало сказать, что он был готов провалиться сквозь землю. И что было потом, тоже понятно. Сергей позорно бежал, успев лишь сказать:
— Извините. До свидания.
Потом он долго бродил по улицам и виноградникам, сгорая от стыда и не зная, как объяснить дежурному свое опоздание. Он бродил до рассвета, пока не придумал историю с выпивкой. Это была блестящая мысль. Но вот в отряд приехала Татьяна.
Она сидела перед нами красивая и взволнованная.
— Да, сложная ситуация, — протянул Свиридов. — Как же, товарищ Гусева, вы узнали про комсомольское собрание и все прочее?
— Папа в отряд звонил, — пояснила Татьяна. — Два дня я ничего не отвечала на его расспросы. Боялась рассказать о наших встречах. Он у меня очень строгий. А потом все-таки сказала. И он позвонил в отряд, все узнал и послал меня сюда, езжай, говорит, выясни, за что его привлекают к ответственности.
— Вот видите, как получилось, — заключил Свиридов. — И смех и грех.
Легкобитов старался не смотреть на Татьяну. Он сидел сгорбившись, сжав свои тонкие пальцы, так что они побелели на косточках. Мне стало жалко его. И еще думал я, как поступит майор Свиридов. Но он чего-то выжидал, посматривая на Татьяну.
— Да, и смех и грех, — повторил он.
— Почему вы так говорите? — запальчиво возразила Татьяна. — Сережа хороший, понимаете? Хороший!
Легкобитов метнул на нее благодарный взгляд. У меня вырвался вздох облегчения. А Свиридов хитровато усмехнулся:
— Вот и я говорю, что кому-нибудь расскажи об этом, вашего Сережу на смех поднимут. А если поглубже вникнуть… Вся беда в том, что Легкобитов сильно дернул за спусковой крючок. В общем, будем продолжать собрание.
Мы поднялись, чтобы направиться в клуб. Сергей и Татьяна оказались рядом, и она незаметно пожала его локоть: дескать, ничего, держись…
Заходя в клуб, я подумал: а пожалуй, редактор не напечатает, если я опишу все как было. Скажет, чудак ваш Легкобитов и никакой не герой. Но я все-таки напишу. Не все в жизни бывает ясно и просто. И пусть люди целятся, пусть. Лишь бы не дергали сильно за спусковой крючок.
Собрание продолжалось.
1960 г.
ЛИСТОК ЧИНАРЫ
Все началось с того, что Иван Пушкарь сорвал с чинары этот злополучный листок. Нет, пожалуй, немного раньше — когда ефрейтор Клевакин заметил на дозорной тропе две человеческие фигуры. И даже еще раньше.
Началось с того, что Баринову, нашему капитану, так и не удалось прилечь после беспокойной ночи. Не успел он стянуть с себя пропотевшую гимнастерку, как позвонили из отряда: часам к двенадцати на заставу приедет фотокорреспондент «Огонька», будет снимать для журнала.
— Ты уж смотри там, не подкачай, — предупредили Баринова.
«Не подкачай» — значит, сам встреть гостя, сам обо всем расскажи и все покажи. Корреспонденты «Огонька» не так уж часто посещают границу. Но сегодня капитану было не до гостей. На рассвете, когда он хотел немного соснуть, дежурный поднял заставу в ружье (пятый раз за эту неделю!), и пришлось бежать в Кривое ущелье, где кто-то оставил следы. Следы оказались медвежьи, но все равно… Мы вернулись измотанные, злые, а капитан только и мечтал соснуть хоть пару часов.
Он потер пальцами воспаленные веки и тихо выругался. «Поспишь тут…» Но, будучи человеком рассудительным, резонно решил: какое дело столичному корреспонденту до того, что через границу шатаются медведи? К тому же, какому начальнику не хочется представить свою заставу в наилучшем виде? А наш капитан был немножко тщеславен.
Когда мы все поднялись, аврал был в полном разгаре. Дневальные мыли полы и подметали двор, на кухне повар поджаривал медвежатину, а всем нам было приказано побриться и пришить чистые подворотнички, надраить пряжки и пуговицы. Мы, конечно, узнали, почему разгорелся сыр-бор, и старались вовсю. Первым навел на себя блеск ефрейтор Николай Клевакин, любимчик начальника заставы. Был он и без того видным парнем, а тут в отглаженной гимнастерке, со всеми значками и медалями выглядел как новенький полтинник. И только Иван Пушкарь стыдливо улыбался и лениво отмахивался:
— Да ну, зачем все это?..
Он так долго возился со своими пуговицами, что Клевакин сострил:
— Эй ты, святая богородица, в рай опоздаешь!
На что Пушкарь добродушно ответил:
— Успею…
К двенадцати часам все было готово к встрече, но корреспондент где-то задержался. Не приехал он и через час и через два.
Жизнь на заставе не останавливается ни при каких обстоятельствах. Настал срок — и дежурный объявил:
— Клевакин и Пушкарь, за получением боевого приказа!
— Пошли, богородица, — вздохнул Клевакин, — так и не удалось тебе сфотографироваться.
— А я и не думал. Больно нужно… — проговорил спокойно Пушкарь.
— Ладно, ладно, не скромничай, — похлопал его по плечу Клевакин, — тоже мне красна девица.
Пушкарь приехал к нам недавно и еще не освоился на новом месте. Держался в стороне, стеснительно улыбался по любому поводу, а когда открывал рот, то высказывался с простодушием неимоверным. На этом сходство его с «красной девицей» или «святой богородицей» кончалось, если не считать того факта, что родом он был из города Суздаля, на что и намекал Клевакин в своих подковырках. Пушкарь был богатырского роста, с добродушным румяным лицом и огромными красными ручищами. Подтянутый, хрупкий Клевакин приходился ему по плечо.
Получив приказ, они вышли с заставы. Стоял жаркий солнечный день. От деревьев падали короткие четкие тени. Пограничники прошли мимо садов, мимо огромной чинары, растущей у самой границы, и стали взбираться по тропе в гору, где стояла центральная вышка. Там им предстояло нести службу до наступления темноты. На склоне горы, в зарослях, мерно позвякивали бубенчики. Это паслись коровы, еле заметные в кустах и травах. Пастуха нигде не было видно.
— А зачем у них бубенчики? — спросил Пушкарь.
Клевакин усмехнулся:
— Ясно-понятно! Чтобы не спутать ночью, человеки это шебуршатся в кустах или колхозные коровы.
— А-а…
— Бе-е!.. — передразнил Клевакин.
Он был раздражен и срывал свое раздражение на товарище.
По деревянной скрипучей лестнице Пушкарь поднимался сильно волнуясь: впервые в жизни ему предстояло вести наблюдение с вышки. Была вышка и на морском пограничном посту, где он полгода служил до назначения на эту заставу. Но там разве граница? Куда ни глянь — море и курортные пляжи. А тут — как на передовой.
Впервые он видел так близко от себя и проволочные заграждения, и притихшую деревню на той стороне, и диковинную высокую мечеть, и военный пост, возле которого прохаживался часовой. То, что для всех нас было давно привычным, Пушкарю казалось таинственным и враждебным.
— Вот это да-а!.. — вырвалось у него.
— Что да-а? — переспросил Клевакин, хотя мог бы и не переспрашивать.
— Да все это… — Пушкарь умолк. Пространнее он не умел выражать свои чувства.
— Да, брат, это тебе не Суздаль, — покровительственно произнес Клевакин.
— Не Суздаль, — согласился Пушкарь.
Он было подсел к стереотрубе, укрепленной на голенастой треноге, но Клевакин и не думал уступить ему свое место. Он был старшим в наряде, и Пушкарь покорно, с виноватой улыбкой отошел от треноги. С полчаса он топтался рядом, сотрясая помост и довольствуясь обыкновенным биноклем.
— На, посмотри немного, — наконец разрешил Клевакин.
— Спасибо! — обрадованно сказал Пушкарь.
Ефрейтор опять усмехнулся и стал смотреть в тыл, вдоль Кривого ущелья, где виднелся седьмой поворот дороги, ведущей из отряда к заставе.