Сергей Махотин – Владигор и Звезда Перуна (страница 44)
Зарема не могла не восхититься ведуньей:
— И все это ты узнала, не выходя из избы? Кто научил тебя этому?
— Никто. Может быть, сестра когда-то давно. Или Перун. Я мало что могу, просто слушаю и слышу.
— Ты недооцениваешь себя, — сказала Зарема и, заметив, как та опять глянула в окошко, забеспокоилась. — Если там ждет подосланный убийца, нам следует его остановить.
— Он не посмеет ступить на поляну, — промолвила Евдоха, будто извиняясь за содеянное. — Я провела круг.
— Но я же смогла войти в него?
— Потому что ты не несла с собой зла, — просто ответила та.
— Ты хочешь сказать, — догадалась волшебница, — что защита может быть выборочной? Но это же требует глубокого знания нашего искусства. Даже нам, чародеям, не удалось замкнуть Заморочный лес так, чтобы мы сами могли проникнуть внутрь его раньше чем через год.
Евдоха не ответила.
— Пойдем, — сказала Зарема и направилась к двери.
Выйдя из избушки, волшебница сразу почувствовала недоброе присутствие чужака и обругала себя за легкомысленную неосмотрительность. Нужно было заметить его гораздо раньше, еще когда она шла сюда. Но в той стороне, откуда исходила угроза, лишь силуэт черной птицы просматривался сквозь тяжелые еловые ветви.
— Я узнала его, — сказала за ее спиной Евдоха. Непримиримость в ее голосе удивила Зарему. — Это тот самый ворон, что напал на козленка. Дар перебил одну из его голов.
— Двуглавый ворон? — ахнула Зарема, вглядываясь в темноту ветвей.
Видимо, поняв, что обнаружен, ворон, перескакивая с одной ветви на другую, стал забираться вверх. Правой щеки волшебницы неожиданно коснулась горячая волна, волосы поднялись, словно от порыва ветра. Она обернулась на Евдоху и не узнала ее. Лицо ведуньи было полно решимости, в глазах сверкал гнев. Взгляд ее был устремлен на черную птицу. В ветвях раздался пронзительный крик и шум падающего тела, судя по размерам не птичьего. Зарема успела заметить черный плащ и хромающую походку убегающего человека. Скоро шум листьев и треск сучьев затихли в глубине леса.
Евдоха выглядела бесконечно усталой, плечи ее опустились, на лице появилось выражение глубокой тоски. Зарема взяла ее за руку, чтобы успокоить, и почувствовала, как сквозь ее собственное тело ушла в землю упругая сила.
— Ты должна помочь нам, — прошептала она. — А я научу тебя справляться с
— Куда же я пойду! — горестно вздохнула ведунья. — А изба, а коза с козленком?..
— С ними ничего не случится. Ты знаешь это лучше меня.
Когда Владигора, развязав ему руки, вновь бесцеремонно спихнули в яму и он, едва не напоровшись на торчащую кость, упал в грязь, им овладела ярость. Он схватил обглоданную кость и с такой силой вонзил ее в глиняную стену, что наполовину вогнал ее туда. Вслед за ним в яму спрыгнул аскан с бурдюком, который стражники не отобрали у него, сжалившись, видимо, над обреченными пленниками. Аскан встал у стены, не говоря ни слова и глядя, как Владигор, сжав кулаки, шагает туда-сюда по тесному замкнутому пространству. В глазах айгурского певца было искреннее сочувствие.
Владигора бесила не грубость стражников, не самодовольная наглость вождя, а то, что он по-прежнему не знает, как выйти из положения, в котором оказался. Даже если ему каким-то чудом удастся придушить мерзкую тварь, он не сможет подняться наверх без посторонней помощи. А наверху его будет ждать сын вождя с копьем. Айгур прав: лучше умертвить себя, чем позволить варварам совершить это дикое жертвоприношение. Он представил, как бросится на стражников, как те вонзят в него свои копья и ножи, и этот исход показался ему настолько малодушным, что Владигор встал посреди ямы и возблагодарил сумерки, скрывающие краску стыда на его лице. Как смеет он, князь Синегорья, от которого зависит благополучие народов, даже в мыслях допускать свое поражение! Нет, должен быть выход. Думай, князь, думай!..
Он вновь зашагал по дну ямы.
— Побереги свои силы, синегорец, — сказал аскан и протянул ему бурдюк. — Тут еще осталось кумыса на пару глотков.
Владигор нашел этот совет разумным, силы ему еще могли понадобиться. Он допил остатки из бурдюка, бросил его у стены и сел поверх грязи на эту подстилку. Аскан пристроился рядом.
— Так как же ты оказался в пустыне? — спросил у него князь. — Если вождь не врет, огненный вал настигает каждого непрошеного гостя.
— Думаю, что так, — отозвался аскан. — Я сам никогда не видел этой бури. Но вчера я слышал ее. Горы тряслись, и Текила очень громко рычала. Была плохая ночь. Как ты уцелел?
— Меня спасла пещера в скале. Ее отыскал Чу… — Владигор споткнулся на имени подземельщика и тут же поправился: — Чудом я нашел ее. А когда все кончилось, на меня напал этот злобный сын вождя. Он оглушил меня, и дальше я помню немногое.
Если аскан и заметил краткую заминку в рассказе князя, то никак не показал этого. Он помолчал и произнес задумчиво:
— Вероятно, меня тоже спасла пещера. Однажды я пел для Рума, верховного вождя айгуров. Одна моя песня пришлась ему не по нраву, и он выгнал меня. Я видел, что убить меня ему хотелось гораздо больше, но верховный вождь был не один и не мог при всех приказать меня казнить.
— Почему?
— Убийство странствующего певца считается у моего народа великим грехом и позором. Рум даже велел подарить мне дорогой халат.
— Который на тебе? — недоверчиво спросил Владигор. — Не слишком же он щедр, если дорогим халатом считать эти лохмотья!
— Ты прав, он необычайно скуп. Но это мой старый халат. Новый отобрали у меня стражники верховного вождя, им он очень понравился. А чтобы я не мог пожаловаться на них, они решили сбросить меня с Вороньей горы.
— Так это все происходило на Вороньей горе? — воскликнул Владигор, — Продолжай, продолжай, я тебя слушаю.
Аскана удивил внезапный интерес собеседника к месту пребывания верховного вождя айгуров, однако он не стал спрашивать о его причинах и продолжил:
— Мне удалось вырваться и убежать. Я скрылся в одной из пещер, которыми эта гора пронизана, как усохшее дерево ходами древесных жуков. За мной погнались, я побежал в темноту, споткнулся и полетел вниз…
Решетка наверху скрипнула. Двое стражников с факелами заглянули в яму, убедились, что пленники на месте, и отошли, негромко переговариваясь. У противоположной стены застонал во сне оставшийся в живых воришка, о котором Владигор совершенно забыл. Аскан подождал, пока тот успокоится, и вновь вернулся к своему рассказу.
— Каким-то чудом я не разбился и не переломал ноги. Даже моя рифела, которую я прижимал к груди, уцелела. Я долго лежал между двумя большими камнями и прислушивался. Мои преследователи отстали или не захотели спускаться за мной, решив, что я сам все равно не выберусь отсюда. И они были правы. Было так темно, что я не видел даже собственной руки. Но где-то в отдалении слышались глухие удары по камню, а может быть, и голоса. А потом мои глаза стали видеть. Но не потому, что привыкли к темноте. Ко мне приближался человек с факелом. Я вжался в какую-то щель, боясь дышать и моля богов, чтобы он не заметил меня и прошел мимо. Боги меня услышали, и я остался незамеченным. Но этот человек… Я никогда не видел таких людей, как он. Ростом он был вдвое меньше меня, выпученные желтые глаза были полны злой угрозы, уши походили на скомканные лепешки. Он показался мне воплощением человеческого уродства. Карлик ступал совершенно неслышно, лишь полы его длинного мехового плаща шуршали о камни. Благодаря свету факела я обнаружил, что нахожусь в большой пещере, расположенной скорей всего в самой нижней части Вороньей горы. Дождавшись, когда уродец удалился от меня настолько, что его факел превратился в мерцающую точку, я пошел в противоположную сторону. Через день, два или три — трудно сказать с точностью, ибо течение времени в кромешной тьме неопределимо, — я уже горько жалел об этом. Теряя последние силы, я брел неведомо куда, спотыкался, падал и тут же засыпал от усталости. Когда мои пальцы нащупывали среди камней червя или паука, я уже не содрогался от отвращения, а с жадностью поедал их. Уж лучше бы я пошел вслед за маленьким уродцем, думалось мне, пусть и ждала меня там гибель. Смерть от руки зримого врага казалась благом в сравнении с медленным умиранием в царстве вечной тьмы. Просыпаясь после краткого сна, я не знал, жив ли еще либо уже стал вечно скитающимся призраком. Пещера разветвлялась на множество ходов, и я столько раз сворачивал то в один, то в другой коридор, что немыслимо было отыскать дорогу назад. Наконец силы окончательно оставили меня. Я опустился на землю, уверенный, что вновь подняться мне уже не суждено. Самое удивительное, что моя рифела по-прежнему была со мной, я не разбил и не потерял ее. Петь я не мог. Просто сидел и трогал дребезжащие струны слабыми пальцами. Вдруг послышался шорох. Первая моя мысль была о подземном уродце, собирающемся меня убить, и я благословил его приход. Но это был всего лишь песок, сыплющийся сверху. Затем шорох усилился, часть каменного свода обвалилась, и в отверстии наверху я увидел небо. Кое-как я выкарабкался наружу. Вокруг была пустыня. Проходящий мимо караван заметил и подобрал меня. Но об этом я узнал лишь на следующий день. Племя савраматов, спасшее меня, не отличалось жестокосердием и не жаждало человеческих жертвоприношений. За мной ухаживали и не отпускали до тех пор, пока я окончательно не поправился. Они относились ко мне как к гостю. Я начал понимать их язык, уважать их обычаи и песни… Но не слишком ли много для первого раза?