Сергей Махотин – Владигор и Звезда Перуна (страница 3)
— Ну, пошли поглядим, — произнес Саврас, подталкивая Евдоху к избе.
Внутри было по-прежнему темно. Евдоха поставила корзину подле печи, достала лучину и зажгла ее от пламени догорающего сушняка.
— Ну и дух у тебя, — поморщился Саврас и заметил козу с козленком. — Не изба, а хлев. Я с живностью строг, у меня что коза, что овца, что собака, всяк свое место знай! Ты что ж, и жеребца сюда втащишь?
Евдоха лишь вздохнула в ответ и принялась развязывать ремешки, крепко удерживающие крышку корзины.
— И то верно, — сказал с удовлетворением Саврас. — Тебе его и не выкормить, жеребца-то. А я вот что! Я, пожалуй, у себя его подержу, пока хозяин не объявится. Ты как, соседка, согласная?
Евдоха, слушавшая его вполуха, кивнула и открыла ивовую крышку. Она увидела именно то, что и ожидала увидеть. На дне корзины в куче сбившегося тряпья лежал полугодовалый мальчик. Кожа его посинела от холода, губы едва шевелились, и все тело было покрыто кровоподтеками.
Саврас широкой ладонью отодвинул Евдоху и тоже заглянул в корзину.
— Конь, однако, дорогу не шибко выбирал, пока его вез, — ухмыльнулся он. — До вечера не протянет.
Тон его покоробил Евдоху. Немолодая одинокая женщина внезапно почувствовала пронзительную жалость к этому маленькому беззащитному существу. Чьим бы ни был он сыном, боги сделали так, что именно к ней попал он со своей бедой, и никто, кроме нее, не несет сейчас большей ответственности за его жизнь. Она обернулась к Саврасу и сказала почти со злостью:
— А ты в чужой-то избе не хозяйничай. Ишь, коза не по душе ему! Лучше бы не каркал, а воды принес.
Тот удивленно развел руками:
— Да чего ты, соседка? Будет и вода тебе. Моя Лушка живо согреет и принесет. Тебе кадка, мне лошадка.
Он хохотнул собственной шутке и пошел из избы. Евдоха, постояв в нерешительности, спохватилась и выскочила за ним. И вовремя, потому что Саврас, накинув на жеребца петлю из связанных ремней, уже вел его за собой.
— Одеяло-то с овчиной куда повез! — закричала Евдоха, — Али совсем хозяйством оскудел?
Саврас с неудовольствием смахнул полушубок и одеяло в снег:
— Да забирай, глупая. Мне чужого добра не надобно.
«Как же, — подумала Евдоха, возвращаясь к себе. — Только до чужого ты и охоч…»
Вернувшись, она так и застыла, пораженная, посреди избы. Ее старая коза стояла над корзиной, а малыш, прильнув к отвислому соску, с причмокиванием сосал козье молоко. Козленок оживленно бегал вокруг, пытаясь получше рассмотреть своего нового молочного братца. Евдоха не стала отгонять козу и опустилась в задумчивости на лавку. В самом деле, не луковицей же с картохой младенца кормить. Она чувствовала себя такой обессиленной, будто целый день делала тяжелую работу. Пересилив усталость, Евдоха поднялась и принялась налаживать огонь в печи.
Вскоре пришла Саврасова жена Лушка с кадкой горячей воды. Кадку помогла донести еще одна баба, которую жители Дряни прозвали Настыркой. Случись у кого в деревне хворь, или роды, или хлопоты свадебные, она тут же оказывалась рядом, суетилась вместе с хозяевами, настырно навязывалась в помощницы, и отвадить ее было совершенно невозможно. Настырка очень была огорчена, что не первая узнала о происшествии, и теперь старалась показать свою осведомленность в подобного рода делах.
— Ах, бедный ты мой, бедный! Настрадался-то, поди, как! — запричитала она, мельком взглянув на ребенка. Затем отвернулась и затараторила, обращаясь то к Евдохе, то к Лушке: — Знала я одну бабу в Замостье, так пошла она как-то на торг, гребешок там купить али гороху, не помню толком, воротилась, а в собачьей будке-то ребеночек плачет. Что такое, думает? У мужа спросила, тот знать ничего не знат. А глаза-то отводит. Э-е, баба думает, неладно дело. Так и вышло. Муженек-то ейный нагрешил с соседкою-то да и отвадился, а та в отместку и подбросила мужику сыночка. Или, постой, деваха то была? Точно! Деваха была. А он, муженек-то, жене и говорит…
Что сказал в свое оправдание нагрешивший муженек, осталось неизвестным. Малыш в корзине захныкал, и бабы, спохватившись, заторопились и принялись освобождать ребенка от грязных тряпок. Вода в кадке уже вполне остыла. Евдоха сняла с полки пучок сухой крапивы, растерла в ладонях и высыпала в кадку целебную зеленую труху. Затем осторожно взяла мальчика, опустила в теплую воду и начала тихонечко обмывать покрытое синяками и ссадинами тельце. Лушка собрала тряпки и бросила в печь. Курная печь задымила, тяжелый клуб дыма поднялся к бревенчатому потолку.
— Осинового поленца нет ли у тебя? — спросила Настырка. — Для жару бы хорошо.
Евдоха покачала головой.
— А чего это он в ручонке-то держит? — спросила опять Настырка.
Действительно, пальчики левой руки у ребенка были свободны, а правую он крепко сжал в кулачок.
— Ну-ка? — Подошедшая Лушка склонилась над кадкой и попыталась разжать кулачок младенца. — Не получается чего-то.
Настырка тоже попробовала, но и у нее ничего не вышло. Ребенок упирался и в конце концов опять заплакал.
— Ну вы! — прикрикнула на них обеспокоенная Евдоха. — Своих детей увечьте, а моего не троньте!
— Да он сам увечный у тебя, — надулась Настырка.
Лушка, прищурясь, насмешливо произнесла:
— Ишь как заговорила: «моего»! Носила ты его, что ль? У тебя и мужика-то отродясь не бывало.
Евдоха вспыхнула и с трудом удержалась, чтобы не вытолкать вон обеих. Все ж помогли ей, воды согрели, кадку принесли.
— Не к тебе его конь привез, — сказала она тихо. — И не к ней. Раз в моей избе живет, значит, мой и есть.
Лушка, в общем-то не злая баба, уже сожалея, что попрекнула соседку ее одиночеством, сказала примирительно:
— Ну как знаешь. Тебе жить, — и уже собираясь уходить, добавила: — В случае чего кликни.
Вслед за Лушкой выскользнула за дверь и Настырка. Евдоха отрешенно подумала, что та все дворы в деревне сейчас обежит и таких нарассказывает подробностей, какие и во сне не приснятся. А и впрямь, не во сне ли все происходит? Она даже захотела ущипнуть себя, но взглянула на мальчика и забыла о своем намерении. Ребенок, запеленатый в чистые лоскуты, тихо посапывал, щеки его порозовели, губы раздвинулись в доверчивой улыбке. Волна никогда доселе не испытанной нежности накрыла Евдоху, сердце женщины прерывисто забилось. «Если это сон, — подумала она, — пусть я никогда не проснусь».
Малыш спал долго. Он лежал все в той же ивовой корзине, дно которой Евдоха устелила беличьими шкурками. Иного места для малыша она еще не придумала. Евдоха вдруг испугалась, вспомнив Саврасову ухмылку.
— Да ты мокренький, — догадалась она и начала бережно распеленывать его. Движения ее становились все уверенней, она уже не робела ухаживать за ребенком, повинуясь пробудившемуся в ней женскому чутью. Собрав мокрые лоскуты, она бросила их в корыто и открыла тяжелую крышку большого сундука, оставшегося от матери еще. Тотчас поднялась со своей сенной подстилки коза, подошла к корзине и нависла над ней тощим выменем. Евдоха покосилась на нее и вновь подивилась заботливости животного. («И откуда молоко только взялось у нее?») Малыш посасывал козий сосок, притягивая его к себе левой рукой. Правая по-прежнему была сжата в кулачок.
Порывшись в сундуке, Евдоха вытащила на свет кусок льняного полотна. Подумала, что хороший вышел бы из него сарафан, без особенного, впрочем, сожаления. Она прикинула, что полотна хватит на три-четыре пеленки да еще на рубашечку для маленького останется. На дне сундука обнаружилась дубовая пряничная доска с изображением знака Перуна в виде колеса с шестью спицами. Ее она тоже зачем-то достала, хотя не помышляла ни о каких пряниках.
В избе было тепло. Печь протопилась и не дымила. Евдоха еще не успела нарезать полотна и запеленать малыша, как в избу опять вошла Лушка. Вид у нее был несколько виноватый.
— Саврас за кадкой послал, — пояснила она. — Я уж и так и так отнекивалась: мол, зачем на ночь глядя кадка-то тебе? Евдохе, говорю, может, в ней надобность еще, завтра заберу. А он: неси, и все тут! Ну что ты с ним будешь делать!..
— Забирай, — сказала Евдоха. — Уже нет надобности. Спасибо, соседка.
— Ты не серчай, — оправдывалась Лушка. — Уж он такой упрямый, прямо силов нет…
Она вдруг замолчала и уставилась на ребенка.
— Чего ты? — спросила Евдоха.
Лушка не ответила. В глазах ее мелькнул испуг. Забеспокоилась и Евдоха:
— Да что замолчала-то? Ребенков не видела? У самой-то четверо, поди.
Лушка сглотнула слюну и наконец выговорила:
— А чего это он у тебя такой… такой здоровенький?
Евдоха посмотрела на мальчика. Действительно, на его теле и лице не было больше ни ссадин, ни синяков. Проведя с ним весь день, она и не заметила, как исчезли последствия тряски в закрытой корзине. Лишь посторонний взгляд заставил ее вспомнить, в каком ужасном состоянии ребенок был утром. Она была удивлена не меньше Лушки, но гораздо больше ее обрадована.
— Слава Перуну, — улыбнулась она. — Будет жить мой мальчик. Саврас-то другое сулил…
Лушка ее радости, однако, не разделила и по-прежнему глядела на мальчика с испугом.
— Он не как все, — прошептала она. — Он растет…
Было в самом деле странно представить, что малыш мог уместиться с головой в небольшой корзине. Сейчас он уже не лежал, а сидел в ней, прижав к груди правый кулачок и подняв коленки. Он сосредоточенно молчал и, казалось, внимательно прислушивался к разговору двух женщин.