Сергей Махотин – Владигор и Звезда Перуна (страница 18)
Мальчик тихонько поглаживал узорчатые ножны и смотрел куда-то сквозь стену. Глаза его были полны слез.
С вечера зарядил дождь. Евдоха подложила в печь пару поленьев и оглянулась на Дара. Тот спал на лавке лицом к стене, дыхание его было спокойным и ровным. Крупные капли мерно стучали по крыше. Женщина присела к столу, положив усталые руки на льняную скатерть. Перед ней лежала пряничная доска, которую она зачем-то сняла с полки. Ни о чем не хотелось думать, давно пора было самой укладываться спать, но она все медлила неизвестно почему. Стало совсем темно. Евдоха тронула доску и накрыла ее правой ладонью.
«Отпусти его, — послышался голос. — Он не твой».
Евдоха, словно обжегшись, отдернула руку и прижала ее к груди. Сердце бешено колотилось. Почудилось?.. Она, не желая того, вновь накрыла ладонью знак Перуна.
«Он не твой. Тебе не удержать его».
«Нет, нет!» — Евдоха замотала головой. Голос был знакомым, даже родным. Кто это? Лерия? Мама?..
«Не удерживай мальчика. Его время пришло».
Евдоха вскочила, отшатнувшись. Скамья опрокинулась. Дар тяжело застонал во сне. Евдоха, продолжая пятиться и мотать головой, уперлась спиной в стену.
«Я ничего не слышала. Я этого не умею, не хочу, я не ведьма…»
Снаружи все шел и шел дождь. Лишь его мерный шум нарушал тишину. Колени Евдохи дрожали, она, ударяясь о бревна, сползла по стене и села прямо на земляной пол. В ушах звенело, но больше никто с ней не говорил. Вдруг она вспомнила про козу, привязанную к колышку посреди поляны. Евдоха с трудом поднялась и на нетвердых ногах пошла из избы под дождь.
Козы не было. Не было и козленка. Евдоха обошла избу, заглянула в сенник, где, заняв все его тесное пространство, стоя спал жеребец. Она побродила по поляне, клича: «Козонька! Козонька!» Затем, поколебавшись, вошла в лес…
Дождь шел всю ночь. Евдоха, вымокшая до нитки, но так и не нашедшая беглянку, подошла к избушке. На крыльце, греясь под первыми лучами солнца, дремали коза с козленком. Евдоха перешагнула через них и, не чувствуя ничего, кроме бесконечной усталости, улеглась на свое место под окном.
Сон подхватил ее и, покачивая на огненных волнах, поволок куда-то. Она не сопротивлялась, лишь силилась время от времени открыть глаза. Когда это удавалось, она видела все ту же ночь и радовалась про себя, что не надо вставать и приниматься за утренние хлопоты. «Надо бы поправить моему мальчику одеяло, — спохватывалась она. — Дар так всегда беспокойно спит». — «Он не твой…» — слышалось ей в ответ. Мысленно она пыталась возразить, но огненная река качала ее все сильнее, и мысли начали с шипением плавиться, как сало на сковороде. «Это опять дождь, — догадалась она. — Шумит горячий дождь. Он не дает мне дышать». И она задержала дыхание. Это оказалось совсем нетрудно. Но кто-то с силой надавил ей на грудь, она закашлялась и вновь задышала. Каждый вдох отдавался болью во всем теле, и с каждым разом все больнее. Внезапно огненная река остыла и начала сковываться льдом. Ее перестало укачивать, но ледяной холод испугал ее. Боль ушла, но это было почему-то еще страшнее. «Перун, позаботься о моем Даре! — взмолилась она. — Его время пришло!..» Боль вернулась, по пальцам вновь потекло тепло, щеки, нос и веки тронул горячий воздух, но шел он от жарко пылающей живой печки.
Евдоха проснулась. Сквозь бычий пузырь в избушку проникало яркое солнце. В печи потрескивали поленья. Она забеспокоилась, что проспала и Дар до сих пор голодный, попробовала подняться, но вместо этого лишь слабо пошевелила пальцами. Очень медленно она повернула голову, посмотрела вверх и увидела мальчика. Под его запавшими темно-синими глазами чернели крути, на лице чересчур резко обозначились скулы, подбородок вытянулся. «Какой же он худенький!» — подумала Евдоха с жалостью.
Дар держал над ней руку ладонью вниз, и Евдоха ощущала в правом боку упругое колеблющееся тепло, словно ее осторожно поглаживали изнутри. Заметив, что она очнулась, Дар опустил руку и улыбнулся ей.
— Ты что-нибудь поел? — прошептала Евдоха.
— Со мной все хорошо, — ответил он.
— Сколько я спала?
Он поочередно согнул пять пальцев на левой руке, один на правой, кивнул утвердительно и произнес:
— По-моему, это шесть. Шесть дней.
«Как — шесть? — не поверила она и замерла, потрясенная. — Он заговорил!»
Дар приподнял ей голову и поднес к губам кружку.
— По-моему, это молоко.
Оно пролилось на подбородок и шею, но все же ей удалось сделать несколько глотков. Молоко, конечно же, было козье, но пахло еще чем-то, какой-то душистой травой, Евдохе незнакомой. Она хотела спросить об этом и еще о многом другом, но веки ее отяжелели, и она вновь забылась, на этот раз без сновидений и боли.
Через день она почувствовала себя настолько лучше, что, проснувшись, смогла самостоятельно сесть на лавке. За столом, положив голову на вытянутую руку, спал Дар. Тонкая детская слюнка тянулась от уголка рта к подбородку. Вдруг губы его дрогнули, и он жалобно забормотал:
Евдохе хотелось броситься к нему, утешить, обнять. Она попробовала встать на ноги, но голова у нее закружилась, и женщина, едва не упав, опять опустилась на лавку.
— Я здесь, сынок! — крикнула она и заплакала.
Дар вздрогнул, открыл глаза и поднял голову, утирая рукавом рот:
— Что-нибудь стряслось?
— Ты звал свою маму, — промолвила Евдоха, всхлипывая. — Теперь я твоя мама…
Дар покачал головой:
— По-моему, это не так. Это, наверное, жаль. Но она… — он тронул лежащие на столе узорчатые ножны, — она та, кому принадлежит этот нож. Я чувствую это рукой. Это недобрая вещь, она может отнять жизнь. Мне жаль, что у мамы был нож.
Евдохе и радостно, и удивительно было слышать, как он говорит, как старательно подбирает слова, как речь его, споткнувшись, журчит дальше. Он говорил о серьезном, а интонация оставалась детской, и в этом было странное несоответствие, мешавшее ей вникнуть в смысл его речи. Она утерла слезы и спросила:
— Как же ты заговорил?
— Слушал тебя и научился.
— А козу ты сам подоил?
— Да. Смотрел на тебя и научился. — Он улыбнулся открытой и светлой улыбкой, как будто окошко распахнул. Улыбнулась и Евдоха, любуясь на него.
— Если б не ты, я бы умерла, — помолчав, сказала она.
— По-моему, да, — согласился он с детским простодушием, восприняв ее слова совершенно буквально. — Но этому ты меня не учила, это получается само собой. В тебе была большая боль, и я вынул ее.
— Вынул? И куда же потом дел?
— В печке сжег, — ответил он просто, — иначе она сожгла бы меня. По-моему, я скоро уйду.
Евдоха так и ахнула от неожиданности:
— Как уйдешь? Куда уйдешь?
Он сдвинул брови, что-то припоминая, и наконец вспомнил:
— В Заморочный лес. Где он, ты знаешь?
— Да что ты, миленький! — ужаснулась Евдоха. — Это ж через Дрянь идти, где нас чуть не убили с тобой! Да в том лесу нечисти испокон веков видимо-невидимо! Да зачем же ты пойдешь? А я без тебя как же?.. Нет, не отпущу тебя никуда!
Дар посмотрел на нее со строгим удивлением. Видя, что она вот-вот разрыдается, он отвернулся, затем встал и вышел из избы, но скоро воротился с горшком молока, разлил его в две глиняные кружки и поднес одну Евдохе. Она покорно взяла ее слабыми руками, но пить не спешила, глядя на мальчика с немой мольбой.
— Если ты не будешь, и я не буду, — сказал он слегка обиженно.
Евдоха вздохнула и отпила из своей кружки. Вдруг она осерчала:
— Да как же не совестно тебе меня мучить, сердце терзать! Да что ж это такое: малец от горшка два вершка, а своевольничает без всякого послушания! Никуда не пойдешь, так и знай! Это я, твоя мать, говорю. Ну, чего молчишь?..
— Я знаю, тебе страшно, — отозвался он. — Я тоже боюсь. Когда ты болела, ты разговаривала чужим голосом. Похожим на твой, но чужим. Ты сказала, чтобы я шел в Заморочный лес тем же путем, каким приехал сюда. Моя мама в той стороне, конь повезет меня к ней. А потом ты сказала, что
— Какая доска?
— Вот. — Дар взял со стола и показал ей обугленную пряничную доску с дырой посередине. — В столе тоже дырка. Огонь ушел в землю.
Евдоха склонила вниз голову. На земляном полу под столом было обозначено черное колесо с шестью спицами.
— По-моему, там мама, — сказал Дар. Он опять взял нож, вынул лезвие из узорчатых ножен и вдруг настороженно прислушался. Евдоха тоже услышала непонятный шум и отдаленный крик козленка. Дар вскочил со скамьи и кинулся к двери…
Черный ворон летел невысоко над землей, зорко выискивая в молодой траве суетливую мышь или оцепеневшего суслика. Он не был голоден. Час назад, учуяв падаль, он заметил внизу остатки лосиной туши, растерзанной волками. Прочее воронье в страхе шарахнулось прочь, когда солнце затмила тень огромной птицы, и пока незваный гость не насытился вдоволь, вонзая в протухлое мясо то один, то другой клюв, никто не посмел помешать его трапезе.
Ворон был сыт, и он наслаждался полетом и все не мог привыкнуть к этому чуду парения над землей, когда воздух под крыльями становится упругим и плотным и не позволяет разбиться, как медленная река не дает утонуть умелому пловцу. И все же он продолжал выискивать внизу слабую жертву. То хищное наслаждение, какое он испытывал при хрусте чужих позвонков и при созерцании того, как чья-то жизнь неумолимо гаснет в его острых когтях, было ничуть не меньшим, чем от полета.