Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 72)
Потрясение было большим, но Дюрер скоро от него оправился. В Зеландии его поразили каналы, которые текут выше уровня земли. Как красиво можно было бы изобразить город Миддельбург с его прекрасными ратушей и башней! Зеландские страницы «Дневника» Дюрера — пример для художников всех последующих поколений. Он все время в дороге, ночует то в тесной и холодной общей каюте корабля, то на постоялых дворах, подвергается опасности, но все время ненасытно смотрит и каждый день неутомимо работает. Лейтмотивом проходят в «Дневнике» записи: «Я изобразил Яна де Хаса (бергенский хозяин Дюрера), его жену и двух дочерей углем, а служанку и старуху штифтом...», «Я сделал портрет моего хозяина в Арнемюнде...», «Я нарисовал разбойника» (к сожалению, неизвестно, какого разбойника имеет в виду Дюрер и как он с ним познакомился), «Я сделал также портрет хозяйского зятя Клауса», «Я сделал портреты маленького Бернарда из Бреславля, Георга Кецлера и француза из Калериха...». За записями скрываются лица, известные и неизвестные биографам художника, и портреты, выполненные в разных техниках — углем, пером, серебряным карандашом...
Едва вернувшись в Антверпен, Дюрер завязывает новые знакомства, посещает новые приемы, начинает новые работы. Агнес уже и не спрашивает, когда они поедут домой. Обилие впечатлений и неустанный труд требуют разрядки. Дюрер находит ее в веселом застолье с друзьями и в картежной игре. В карты ему не везло. Он был азартен и беспрерывно проигрывал. Если он выигрывал, его мучила совесть и он дарил проигравшему какую-нибудь свою работу или давал возможность отыграться.
Но, конечно, у Дюрера есть и более важные расходы. Он не жалеет денег на краски, на итальянские гравюры, на книги. Нанимает натурщиков. Отдает торговцу красками за одну унцию ультрамарина на двенадцать гульденов своих гравюр. Иногда его жестоко обманывают. Он выменял за свои работы несколько колец якобы очень старинных. Оказалось, что его безбожно надули. Дюрер не возмущается. «Я этого не заметил», — простодушно записывает он.
Продолжает Дюрер собирать и самые разные разности. Подарки и покупки превращают их комнаты в гостинице в кунсткамеру. Тут модель парусника — на память о долгом плавании, турецкие платки, рожки для пороха, кувшины с ост-индскими слабительными плодами, шишки итальянского кедра, сахарные головы, фарфор и фаянс, инструменты, очки, плетеная шляпа из зерен бузины, калькутские перья, старинный турецкий бич, бычьи рога, солонки и гребни из слоновой кости, чаши из кленового дерева, лопатка лося, всевозможные раковины, точильные камни, магнит, разные медали, семена и луковицы заморских растений, череп настоящий и череп из слоновой кости, ароматические свечи, вышитые покрывала, флаконы розовой воды, тростниковые стрелы, лекарства, четырнадцать кусков гуйякового дерева, на всякий случай, говорят, помогает от «французской болезни».
В клетках кричат попугаи, скачет мартышка. Тщетно пытается Агнес с помощью служанки навести хоть какой-то порядок. Часть багажа Дюрер уже отправил с оказией в Нюрнберг, заплатив за это большие деньги, но комнаты снова стали заполняться всевозможными раритетами — индейскими орехами, кораллами, черепахами, щитами из рыбьей кожи, плавниками огромных рыб...
Дюрер делает щедрые подарки новым знакомым и их женам и накупает подарки для тех, кто остался в Нюрнберге. В списке этих даров — искренняя радость человека, который любит доставлять удовольствие людям. Чувствуется, с каким вкусом он выбирал для друзей все эти береты, письменные приборы из буйволова рога, алые платки, шелковую тафту, кошельки и совсем неожиданно — большое копыто лося.
Чем ближе подходило время возвращения на родину, тем чаще думал Дюрер о ней и вспоминал вести, которые получал оттуда. Осенью 1520 года до Дюрера доходит весть о дерзком поступке Лютера. На глазах у потрясенной толпы он сжег папскую буллу, грозившую ему отлучением от церкви. Это окончательный разрыв с Ватиканом. Дюрер, вдохновлявшийся сильными страстями и мужественными людьми, был искренне увлечен великим реформатором в эту пору самых смелых выступлений Лютера. Когда Георг Спалатин — гуманист на службе у Фридриха Саксонского — прислал художнику книгу Лютера, Дюрер обрадовался, сердечно благодарил и просил не забывать о нем, когда выйдут другие книги того же автора. Прочувствованно написал он, что истина дороже богатства и власти. Страшась, что Лютеру может угрожать опасность, просил Фридриха заступиться за него. И, наконец, выразил любовь к реформатору способом, который всего более пристал художнику, — предложил сделать его портрет на меди. Намерение это осталось, однако, неосуществленным.
Письмо примечательно. Оно показывает, что Дюрер следит за книгами в поддержку Лютера, которые выходят в Нюрнберге. Он знает, что одна такая книга, изготовленная анонимно, навлекла на себя хулу противников Лютера. Что из того! Она разошлась, ее читают, ее скоро напечатают снова, пишет он. Словом, он в курсе всей борьбы вокруг этого сочинения. Это неудивительно — автором книги был его добрый знакомец Шпенглер. Дюрер пишет о нем с уважением. Он давно и думать забыл о своей досаде из-за стихов, которые разбранил Шпенглер. Тот — сторонник Лютера, это куда важнее...
Дюрер поддерживает прежние знакомства с самыми интересными людьми в Антверпене и заводит новые. Он снова обедает с Эразмом Роттердамским, сходится с историком и музыкантом, секретарем Антверпенского Совета, убежденным сторонником Реформации Корнел псом Граффеусом. У них складываются превосходные отношения. Граффеус откровенен с Дюрером, делится с ним тревогами за судьбу Реформации, предчувствиями возможных преследований. Впоследствии Граффеус будет писать в Нюрнберг доверительные письма Дюреру и посылать к нему своих единомышленников с поручением рассказать о том, что произошло после отъезда Дюрера из Нидерландов. Опасения Граффеуса сбылись. Здесь запретили книги Лютера, самого Граффеуса арестовали и вынудили к отречению. По приказанию папского легата сожгли на костре двух молодых монахов — сторонников Реформации. Вот какого склада друг появился у Дюрера в эту пору. Он любовно нарисовал его и записал в «Дневнике»: «Я сделал твердым углем очень хороший портрет Корнелиса — секретаря Антверпенского Совета».
И вот в «Дневнике» появляется запись: «Написал масляными красками портрет Беригарда из Рестена». Исследователи долго бились, пока не пришли к теперь уже общепризнанному выводу: речь идет о портрете молодого человека, который хранится в Дрезденской галерее. Это один из лучших портретов в европейской живописи. На красновато-коричневом фоне погрудное изображение молодого человека с письмом в руках. На нем большой берет из черного бархата и коричнево — черный кафтан, отороченный темным пушистым мехом. В квадратном вырезе — белая рубашка из тонкого шелка с круглым воротником. У молодого человека скуластое лицо, подбородок с ямочкой, полные губы с едва заметной улыбкой, светло-каштановые волосы и светло-карие, чуть отдающие зеленью, ясные глаза. Его облик излучает чистоту, спокойствие, надежность, силу. К Бернгарду из Рестена художник испытывал большую симпатию. Она передается зрителю спустя века. Дюрер все еще не насытился впечатлениями. Он снова срывается с места, на этот раз в Брюгге. Его чествуют в доме здешнего знаменитого ювелира, потом на банкете в капелле цеха живописцев. Дюрер осматривает императорский дворец, картины в залах и роспись в капелле, любуется в церкви св. Иакова картинами Рогира ван дер Вейдена и Гуго ван дер Гуса, которых называет замечательными мастерами, а в церкви Богоматери внимательно разглядывает Мадонну работы Микеланджело. «Тут бессчетно прекрасных картин», — записывает он в «Дневнике».
Из Брюгге неутомимый путешественник едет в Гент — один из красивейших городов Нидерландов. Запись о Генте одна из самых подробных в «Дневнике». «Когда же я приехал в Гент, — пишет художник, — ко мне пришел староста гильдии живописцев и привел с собой лучших живописцев, и оказали мне много чести, прекрасно меня приняли, предложили мне свои услуги и вечером отужинали со мной... Они повели меня на башню св. Иоанна, откуда я мог обозреть весь большой удивительный город, в котором меня перед тем приняли как большого человека. Затем я видел картину Яна, это драгоценнейшая и превосходнейшая картина, и особенно хороши Ева, Мария и бог отец. После того я видел львов и нарисовал одного штифтом. Видел я также на мосту, где обезглавливают людей, две статуи, сделанные в память о том, как сын обезглавил своего отца. Гент — прекрасный и удивительный город. Четыре большие реки протекают через него. Я дал на чай привратнику ризницы и служителям при львах три штюбера. Вообще в Генте я видел много редкостных вещей, и живописцы с их старостой не покидали меня, ели со мной утром и вечером и платили за все, и вели себя очень любезно. И я оставил на прощание в гостинице пять штюберов». Запись, как весь «Дневник», тороплива и безыскусна, в ней все — вперемешку, и все-таки ясно видно, как восхитил его алтарь Яна ван Эйка.
Однако, верный себе, своей простодушной любознательности, он прямо от алтаря поспешил в зверинец — порисовать львов с натуры.