Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 46)

С гордостью и досадой рассказывает он, что из-за «картины для немцев» ему пришлось отказаться от множества выгоднейших заказов, и называет невероятную сумму ускользнувших от него гонораров — две тысячи гульденов! Сумма по тем временам громадная. Похвальба? Описка? Скорее всего, проявление простодушного характера. Дюрер постоянно с детской доверчивостью подсчитывал будущие гонорары и неизменно ошибался. Так или иначе, он не даст себя соблазнить никакими посулами, пока не кончит «Праздника четок».

Дюрер опять весело высмеивает любовные шашни друга, его склонность молодиться, упоминает внебрачных детей, которых тот, когда учился здесь, разбросал по всей Италии. А вслед за балагурством строки, полные торжества: картина наконец закончена. «Я заставил замолчать всех живописцев, говоривших, что в гравюре я хорош, но в живописи не умею обращаться с красками». Посмотреть законченную работу пришли два самых важных лица в Венеции: дож и патриарх. Картина им весьма понравилась. Они предложили, чтобы Дюрер остался в Венеции художником на службе у Синьории, и обещали большое жалованье. Пиркгеймеру он об этом не написал, мы знаем об этом из других источников. Дюрер обрадовался чрезвычайно. Однако, поздравив друга с его успехами и похвалившись своими, Дюрер вдруг спохватывается. Не прогневает ли он судьбу? Не чересчур ли радостно это письмо? Он вставляет в него поучения, обращенные не столько к другу, сколько к самому себе. Он призывает не слишком радоваться удачам: «Быть может, сзади нас стоит злой соблазнитель и насмехается над нами». Как ясно здесь отражается характер Дюрера, переменчивость его настроений, чередования радости, гордости, надежды с опасениями, с боязнью прогневить судьбу, с мрачными мыслями. Они неизбежно возникают после душевного подъема как расплата.

А тут еще перед самым отъездом из Венеции у Дюрера произошла неприятность. Дом Пендера, где жил художник, сгорел. Дюрер натерпелся страху и понес убытки. Сгорело, например, сукно, из которого он хотел сшить напоследок наряд у знаменитого венецианского портного.

Любопытно узнать, как Дюрер распорядился заработанными в Венеции деньгами. Целых сто дукатов, сумму огромную, он потратил на краски. Когда дело доходит до материала для работы, настоящий художник забывает о благоразумии. Никакой запас не кажется чрезмерным, все иные покупки представляются несущественными. Дни приобретения материала для работы — счастливейшие в жизни художника.

С великим облегчением Дюрер сообщает, что наконец купил для Пиркгеймера именно такую бумагу, как тот просил, а главное — ковры. И то и другое будет отправлено с багажом. Для общего друга Паумгартнера куплены зерна для четок. Уф! Кажется, все поручения выполнены. Нет! Зеленых журавлиных перьев он, увы, как ни бился, так и не достал. Торопливое письмо заканчивается сообщением о ближайших планах: «Я закончу здесь все через десять дней. Затем я поеду в Болонью ради секретов искусства перспективы, которой хочет меня научить один человек. Там я пробуду около восьми или десяти дней. После этого я выеду с первым же посыльным».

И вдруг за этими деловыми строками восклицание, полное боли. Дюреру нелегко расстаться с Италией: «О, как мне холодно будет без солнца, здесь я господни, дома — дармоед», — заканчивает он письмо. Многозначительная фраза! Она заставила биографов поломать голову над ее сокровенным смыслом. «Здесь я господин» — понятно. Слова эти совпадают с написанными в другом письме: «...здесь я сделался благородным господином». Они выражают то, как в Венеции относились к художнику. Но что значит: «дома — дармоед»? Нюрнбергские граждане могли не считать художника благородным господином, для них он был ремесленником, но ремесленника никак не считали дармоедом. Уж не вспоминает ли Дюрер попреки, которые ему приходилось слышать в собственном доме? В.о всяком случае, Дюрер совсем не рвался домой.

Все, о чем мы узнали из этих писем, — фон для работы над «Праздником четок». Труд этот был огромным. В Венеции у Дюрера помощников не было, всю работу над этой картиной, от начала и до конца, он выполнял сам. Трудился в церкви Сан Бартоломео. Мастерскую художника, по обычаю, устраивали там, где он выполнял заказ. Техника его работы требовала многих перерывов, чтобы успел просохнуть один слой краски, прежде чем на него будет наложен другой. В паузах Дюрер не отдыхал, а писал заказные портреты.

Композицию «Праздника четок» Дюрер обдумывал долго. Ни в одной прежней работе она не была такой логичной, как в этой. Продуманная ясность, даже некоторая геометричность построения была подражанием итальянским мастерам.

Вся средняя часть картины и ее передний план строго симметричны. По обе стороны от Марии и младенца стоят на коленях император Максимилиан и папа Юлий II. Остальные люди образуют кольцо вокруг Мадонны, разомкнутое ковром.

Мадонна, младенец Христос и св. Доминик раздают венки из роз коленопреклоненным молящимся. Мадонна, папа, император вписываются в воображаемую пирамиду. Позади Мадонны, выделяя ее, висит узкий длинный ковер. Подобный ковер, как фон для девы Марии, Дюрер видел на картинах Джовани Беллини. Ковер поддерживают два парящих в воздухе ангела. Ангелы написаны так, как Дюрер раньше их не писал, но как было принято у итальянцев: только головы и крылья. Бело — розовые пышные крылья ангелов трепещут в воздухе. В них угадывается внимательное изучение птиц. Два других ангела — пухлые путти — висят в воздухе над головой Марии, поддерживая корону необычайной красоты и сложности.

Среди людей, благоговейно приемлющих венки, многие изображены с портретным сходством. Для того чтобы написать папу, Дюрер использовал медаль, для императора — рисунок одного малоизвестного итальянского художника. Для остальных делал наброски с натуры. В толпе узнают венецианского кардинала Гримани, поименно известных немцев, которые жили в Венеции: купца, ученого, студента. Видят в толпе и членов семьи Фуггеров. У дарителей картины, имевших право быть запечатленными на ней, лица людей решительных, энергичных, знающих себе цену. Только строитель Иероним отличается от всех вдохновенной и аскетической отрешенностью. Здесь каждое лицо — и тип и характер. «Праздник четок» предвосхищает групповые портреты нидерландских живописцев. Итальянские художники часто помещали на видном месте картины свое изображение. Обычай этот выражал возросшее самоуважение художников. Подобный автопортрет с текстом был и развернутой авторской подписью и клеймом. Дюрер последовал их примеру. Хотелось доказать надменным итальянским собратьям, что его мастерство дает ему право запечатлеть себя на собственной картине. В глубине ее, рядом с деревом, стоит человек средних лет, с пышными волосами и бородой золотисто-рыжего цвета. На нем нарядный камзол и плащ, о приобретении которых он с шутливой торжественностью извещал Пиркгеймера. Дюрер стоит к зрителю вполоборота, но его пристальный, изучающий взгляд направлен прямо на того, кто рассматривает картину, он словно вопрошает: «Ну, как она тебе нравится?» В руках он держит развернутый лист бумаги с надписью по-латыни: «Сделал за пять месяцев. Альбрехт Дюрер, немец, 1506 г.».

Портрет молодой венецианки. 1506

Начиная с этого автопортрета, включенного в картину, мы с душевной болью замечаем, что Дюрер быстро стареет. Он выглядит здесь куда старше, чем на автопортрете 1500 года. А прошло всего шесть лет!

Дюрер не включил в этот срок работы время, которое ушло на подготовительные рисунки и наброски. Замечательнейший эскиз был выполнен для одеяния папы — плювиаля. Широкими, свободными мазками художник создал тяжелую ткань в переходах от светло — коричневого до торжественного пурпурно-фиолетового с желто — золотистыми оттенками в тех местах, где на ткань падал свет. Дюрер использовал в картине этот набросок лишь отчасти. На картине илювиаль — светло — красного цвета с белыми вспышками в освещенных местах.

Наслаждаясь своим мастерством, писал он золотисто — красную парчу, пурпурный и фиолетовый бархат, темно — синий шелк, грозный блеск стали, темное сукно, сверкание золота и драгоценных камней, благородный узор ковра, нежность бледно — красных и белых роз. Как всегда, с любовью и пониманием самой души деревьев написал он коричнево — черные стволы двух старых сосен. Строгие, неподвижные, они подобны молчаливым стражам. Между их стволами и краями ковра, висящего позади Марии, открывается широкая равнина, пересеченная рекой. У подножия скалы город. Пейзаж навеян путешествием через Альпы, но сосны, ели, березы, ивы напоминают родину Дюрера. В пейзаже много солнечного света, свежей зелени, прозрачной голубизны, праздничной радости...

И вот картина закончена, установлена в боковом приделе церкви Сан Бартоломео. Со всего города приходят сюда полюбоваться картиной. Прошло два года, и соотечественник Дюрера Кристоф Шейрль написал: «Живущие в Венеции немцы рассказывают, что создал Дюрер совершеннейшую во всем городе картину, в которой он с таким сходством изобразил императора, что, казалось, ему недостает только дыхания»[18].

Долгие годы эта картина считалась одной из достопримечательностей города. Ее непременно показывали приезжим. Ею восхищались Джорджо Вазари и Якопо Сансовино. Слух о несравненных достоинствах картины дошел до Рудольфа II Габсбурга. Он отправил в Венецию послов, чтобы уговорили городские власти продать ему «Праздник четок». Прошло почти сто лет, как Дюрер написал «Праздник четок». В моду вошла иная живопись. Посланцы Рудольфа сулили большие деньги. Сделка состоялась. Император приказал доставить картину в Прагу, завернув в вату, в ковры и в провощенную материю. А чтобы ее не повредили толчки и тряска повозки, нести ее на носилках на руках до самой императорской резиденции. Изумленные путешественники встречали на альпийских перевалах, на тирольских и чешских дорогах странное шествие. Носильщики, медленно и осторожно шагая, несли драгоценный груз. Вооруженная стража охраняла носилки. В Праге «Праздник четок» стал жемчужиной коллекции Рудольфа II. Во время Тридцатилетней войны картину в спешке перевозили из города в город. Соблюдать предосторожности при этом не удавалосъ. Возвращенная в Прагу картина сильно пострадала, когда город захватили шведы. В инвентарной описи пражской коллекции 1714 года против названия «Праздник четок» — печальная отметка: «Повреждена совершенно». Потом картина вообще потерялась. Сведения о ней появляются снова лишь в конце XVIII века. Ее купил богатый коллекционер, но картина разочаровала его. И он за невысокую плату уступил ее монастырю. Монастырь предоставил «Праздник четок» некоему графу, который пожелал заказать с нее копию. Картину поставили в сырой подвал. Когда хватились, оказалось, что от нее уже отделились целые куски грунта и красочного слоя. В 1839 году непоправимо поврежденную картину взялись реставрировать два чешских художника — отец и сын Груссы. Они установили, что до них картину уже реставрировали, но своевольно и неосторожно. Сами действовали бережно, но все-таки методами, далекими от современных. В тридцатые годы нашего века картину выкупило у монастыря чехословацкое правительство и поместило ее в Национальную галерею, где она находится и сейчас. Установлено, что при всех превратностях, которые претерпела эта работа, пострадала почти третья часть красочного слоя, сильнее всего середина картины.