Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 7)
— Ма, ну хватит. Я случайно затянулся… — пробурчал Петька и тут же понял, что сморозил глупость.
— Случайно — это как?! — взвилась мать. — Сигарета тебе сама в рот попала? У тебя головы, что ли, вообще нет? Ты кем хочешь вырасти? Как отец твой? Таким же? Детей бросать?..
Петька понял, что «концерт» может растянуться на целый вечер, и поступил так, как делал уже не раз. Собрал рюкзак и двинулся к двери.
— Ты куда, опять к Федьке? — спросила мать, оборвав монолог.
— Угу, — максимально неопределенно промычал в ответ сын.
— И ночевать опять у него останешься?
— Если его родители не прогонят.
— Когда это они тебя прогоняли?
Как ни странно, известие о том, что она проведет вечер одна, успокоило Галину Алексеевну. Больше всего она любила одиночество, общение с людьми давалось ей с трудом.
Петя поцеловал мать на прощание:
— Ма, я правда по глупости затянулся. Больше не буду, честно.
— Ладно, ладно, верю, — оттаивая, обняла его в ответ мать. — Точно не будешь?
— Точно.
Петька натянул свои пожившие конверсы («Новые, что ли, купить?») и постарался поскорее выскользнуть из квартиры. Врать он не любил, а между тем соврать ему только что пришлось. Дело в том, что он совсем не собирался к Федьке. С некоторых пор у него образовалось свое убежище, которым он мог пользоваться втайне от матери. Во время последней встречи адвокат покойного отца Евгений Адамович Чарторижский передал ему ключи от трехкомнатной квартиры в Колпачном переулке. Одной из многих, что числились за почившим олигархом. Не самой просторной и роскошной, но самой любимой и часто посещаемой.
— Обживайте, юноша. Все равно по завещанию она ваша. Только, чур, без дебошей и шумных компаний. Консьерж проследит.
Когда Петя пришел в Колпачный в первый раз, консьерж, как и было уговорено, связался с Чарторижским, адвокат по видеосвязи перекинулся несколькими фразами с парнем и, удостоверившись, что он именно тот, за кого себя выдает, приказал пропустить гостя.
Высокая, тяжеленная, покрытая резьбой деревянная дверь открылась мягко. «Словно у холодильника», — подумал Безносов.
Потолки под три метра, в лепнине. На окнах тяжелые, словно отлитые из бронзы шторы, стены сплошь покрыты картинами и фотографиями, всюду книжные шкафы и полки с собраниями сочинений, томами в кожаных переплетах. Древняя, огромная, как телевизор, ламповая радиола, рядом стеллаж с пластинками — от Вивальди до Стравинского, от Чака Берри до Ника Кейва. Массивный письменный стол, на нем лампа со стеклянным витражным абажуром. Диваны, кресла, пуфики, торшеры с бахромой. Ковры на полу. Но больше всего Петю вдохновил отделанный темными изразцами камин со стоящими на каминной полке подсвечниками в наплывах воска.
Петя вышел на лестницу, спустился к будке консьержа:
— Э-э-э… там, в квартире, камин…
— Совершенно верно, — с готовностью отозвался страж подъезда.
— Скажите, он в рабочем состоянии? Можно его затопить?
— Да, конечно. Там есть небольшие хитрости, но ничего сложного. Могу объяснить.
— Хорошо, спасибо. Я пока топить не собираюсь, но, когда похолодает, попробую.
В ящике письменного стола обнаружилось два десятка толстых кляссеров с марками, и Петька с головой ушел в их изучение. Тут были и современные экземпляры, и дореволюционные, и множество советских. В основном отчего-то космос.
Петя никогда не интересовался филателией, но, возможно, только потому, что никогда не получал в руки такое богатство. А то, что это богатство, он понял сразу. Магия, заключенная в цветных кусочках бумаги, проявила себя внезапно и окатила парня с головой. До трех часов ночи он рассматривал изображения планет, космических кораблей, животных, насекомых, рыб, спортсменов, теплоходов…
С тех пор он при первой возможности сбегал в квартиру отца и «обживался».
После марок настал черед картин, фотографий, книг. Петя научился разжигать камин, полюбил слушать пластинки на ламповой радиоле.
Он сам себе напоминал ученого, открывшего неизвестную страну и жадно ее изучающего.
В понедельник утром Безносов, как обычно, дождался у своего подъезда Федьку, и они пошли к школе. Петя никогда не отличался внимательностью, да сейчас он к тому же был спросонья, поэтому не сразу заметил, что Дорохов взбудоражен сверх всякой меры. Он молчал, но это было спокойствие закипающего чайника.
— Ты чего такой?
— А какой я должен быть, по-твоему, после этого?!
— В смысле? После чего?
— А, ты ж у нас технически непродвинутый… Купи уже, наконец, нормальный телефон!
Федька достал из кармана смартфон, пробежал пальцами по экрану.
— Смотри. Ночью пришло.
На экране светилось сообщение из
Ниже висело черное окошко видеофайла. Дорохов тронул экран, несколько раз нажал на регулятор громкости.
Снимали, судя по ракурсу, камерой, укрепленной на голове по типу налобного фонарика.
На экране был поздний вечер. Снимающий прятался за деревом возле набережной реки, но не Москвы, какой-то поменьше, может быть, Яузы. Параллельно реке шла узкая дорога, машин на ней в этот час почти не было.
— Вот она идет. Наша крыса. Идет… — раздался приглушенный голос.
Говорил явно мужчина, и, скорее всего, молодой. На набережной появился девичий силуэт. Безносов вгляделся, снял очки, поднес телефон почти к самым глазам.
— Шергина? — обратился он к Дорохову.
Тот кивнул.
— Смотри дальше.
— Ну что, поехали, — сказал глухой голос.
Объектив на мгновение заслонила рука, и на камере включился фонарик. Снимающий пересек дорогу и подбежал к девушке сзади. Та, видимо почувствовав угрозу, обернулась и кинулась наутек, но слишком поздно. Преследователь схватил ее за волосы.
— Стоять!
Камера металась, слышались звуки возни, шумное дыхание, крики Ани.
— Отпусти!.. Кто ты?.. Что тебе надо?.. Полиция!..
— Заткнись!
Судя по тряске, девушка отчаянно сопротивлялась. Луч камеры на мгновение выхватывал ее лицо, и изображение тут же снова размазывалось.
Мимо проехала машина, осветила фарами дерущихся, но не притормозила, а вроде бы даже газанула.
Изображение остановилось. Голова Шергиной была прижата к покрытому трещинами асфальту. Вид у девушки был загнанный, глаза метались.
— Тебя ведь как человека просили, поговори с отцом, убеди. Неужели не пойдет навстречу любимой дочке? Не зверь же он? — сдавленно цедил напряженный голос. — Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть, а?
— Отпусти, — прохрипела девушка. — По-хорошему отпусти.
— А то что?
Та замолчала, сообразив, что злить напавшего сейчас не стоит.
— А то что, крыса? — Камера вплотную приблизилась к лицу Ани. — По-плохому будет?
Девушка закрыла глаза от бьющего в упор света.
— Ты хоть понимаешь, что я с тобой могу сейчас сделать? Понимаешь, а?
Он рывком поставил ее на ноги. Видео снова расплылось, заметалось, опять послышались звуки борьбы.
— Пусти, я сказала!..
Когда изображение зафиксировалось, Аня лежала на перилах, наполовину свешиваясь над водой.
— Не дергайся, а то уроню, — посоветовал, тяжело дыша, мужчина.