Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 46)

— Старушки в кроссовках, — подсказала Аня.

— Это кое-кто увлекся сериалом Falling Water, — странно объяснил Билибин. — Хорошо, что не «Утопией». Как в анекдоте: скажи спасибо, сынок, что ты не похож на Микки-Мауса! Кстати, о сериалах: кто смотрел «Евангелион»?

Андрей и Лиза подняли руки и обменялись робкими взглядами. «Евангелион» они смотрели, понятно, вместе. Лизе страшно понравилось, Андрею — наоборот.

— Это такое аниме, — пояснил Билибин для Пети и Ани. — В нем много чего происходит, но всякий раз один тайный уровень оказывается придатком следующего. А на верхушке пирамиды сидит человек, для которого перерождение Вселенной — лишь побочный эффект от воскрешения жены. В таком вот аксепте. Я что хочу сказать. На ваши вопросы нет одного ответа — мы не в «ЧГК» играем. Ответов много. Смотря какой пласт реальности брать, а они в динамике. И взаимодействуют… Граф был прав, хоть и Лев. Убеждаясь в совершенной недоступности причин, мы вместо них ищем законы. Понимаете? Причины непостижимы. Для их постигновения надо быть Богом. Мы — не он. Не стоит и любопытствовать…

— Что это за законы? — спросил Андрей с интонацией злого следователя.

— Они просты. Сколько бы уровней и заговоров мы перед собой ни видели, в мире есть две силы. Сила Дэ и сила Тэ. И я не про инь-янь-хрень — забудьте ложные дихотомии. Силы всего две. Одна предлагает стать сверхчеловеком. Другая, наоборот, требует остаться людьми. И любой наш выбор всегда сводится к выбору между силой Тэ и силой Дэ…

— Дэ — как Дао? — спросила Аня.

— Приятно иметь дело с умными людьми! А Тэ как Тао, — Билибин ухмыльнулся. — Не зацикливайтесь на названиях. Человеки и сверхчеловеки — вот главное! Одна сила делает тебя демиургом. Вторая твердит: ты не лучше других. Стать или остаться, that is the question![53]

— Вы сами-то выбрали? — спросила Лиза саркастически, в тон Билибину.

Тот сцепил пальцы и положил на них подбородок.

— Я сам-то выбрал. Но что именно — не скажу, хотя догадаться легко. Беда в том, что мой выбор не дает мне права разглашать… мой выбор. Даже эксперимент накладывает ограничения на наблюдателя…

— Так мы все у вас морские свинки, — едко заметила Аня.

А Андрей спросил:

— Что за эксперимент?

— В том и дело, — ответил Билибин как-то даже грустно, — что это все не эксперимент. И никто не наблюдатель. И тем не менее…

— Вы сами себе противоречите, — бросила Лиза.

— Я, как Платон Каратаев, да. Непротиворечивы стройные теории. Но они ничегошеньки не объясняют… Revenons à nos moutons[54]. Вы четверо — и другие ребята из вашего класса — действительно попали под Волну с большой буквы «вэ». Но Волна, как совы, не то, чем кажется. Волна ставит вас перед выбором. Каждый из вас сделает выбор, от которого, так получается, зависит очень многое. Почему — не спрашивайте. Что и когда — тоже лучше не. И вы не одни такие — речь, как сказал бы граф, о равнодействующей миллиардов воль, — но вы в силу обстоятельств и своей природы вольны выбрать большее.

— Это вы нам сейчас повесть Стругацких пересказываете, — сказала Лиза. — «За миллиард лет до конца света», да? А от выбора одного человека, — она метнула ненавидящий взгляд в Андрея, — ни фига не зависит. Ни-фи-га.

Билибин кивнул.

— Одному сыну плотника тоже это говорили. Он в детстве, знаете, любил зверей. Другие дети их мучили, а он — нет. Но и детей, которые мучали животных, он любил тоже. Кончилось известно чем. Точнее, не кончилось. А Стругацких я люблю, да. Очень.

Лиза притихла. Петя, будто проснувшись, спросил:

— Что такое Волна?

Билибин открыл рот, подержал его открытым, как бы в нерешительности, и изрек:

— Волна — это история.

— История чего?

— Всего. История всех историй. Она приходит, когда вы ее не ждете, и захлестывает вас с головой, как волна Хокусая — лодку во сне жены рыбака… Ладно, пора и честь знать. Что мог — сделал, дальше сами. Как сказано у классика: если я немножко и покуражился над вами, могу утешить — среди всякого вранья я нечаянно проговорился, два-три слова, но в них промелькнул краешек истины. Да вы, по счастью, не обратили внимания. К слову, Анна, вы помните, какой дворянин, вот совсем как вы, лечился несколько лет в Швейцарии? У него был еще каллиграфический почерк, похожий на ваш, Лиза. Не помните? М-молодежь… Сайонара![55]

Он встал и сделал шаг к двери.

— Стойте, — сказал Андрей. В его голове происходило какое-то круговое движение, будто там поселилась воронка из сна, те два старика, державшие друг дружку за бороды. — Вы… Вы сказали… Вы же демиург? Да?

— Я-то? Я демагог, — сказал Билибин, остановившись. — Писатель, то есть. Забыл, простите… Скрезол!

И он положил на парту визитную карточку:

Билибин В. О.

Думспиросперолог

PPS

— Что такое «пэ-пэ-эс»? — спросил Петя.

— Постпостскриптум, — отозвался Билибин. — Или праджняпарамита сутра. It depends[56].

— А Вэ О?

— Виктор Олегович, — сказал Билибин.

Дернулось пламя. Тени заплясали на стенах кабинета, а когда порядок вещей восстановился, дверь за таинственным незнакомцем закрылась.

— Сверхчеловеки, — вздохнула Аня. — Сила Дэ и сила Тэ. День и Тень. Хрень. Точно хрень.

Андрей поднял глаза на портреты на стене. Что-то было не так. Но что? Кажется, эти двое раньше висели наоборот: Толстой слева, Достоевский справа. Сила Дэ и сила Тэ…

Додумать мысль он не успел: дверь издала утробный звук и осыпалась, будто была сделана из песка. Свеча погасла. Что-то наступало из темноты. Или кто-то?

Глава 24

Эпилог

Дмитрий Быков[57]

— Eh bien, mes princes, — так начал заседание своего литературного кружка Алексей Львович Соболев, для учащихся просто Львович, прихлопнув сверху толстую папку с коллективным романом десятиклассников. — У меня есть для вас три известия: прекрасное, изумительное и восхитительное. С которого начинать?

— С восхитительного! — крикнула Анечка Шергина, в чьем прелестном личике опытность боролась с невинностью и, пожалуй, уже побеждала.

— Восхитительное, mes amis, заключается в том, что ваш роман прочитали, — сказал Соболев с тем сдержанно ехидным выражением, с каким обычно хвалил; он умел сделать так, чтобы его похвала всегда воспринималась как снисходительная или как бы о чем-то умалчивающая.

— И сказали, что он не окончен, — предсказуемо вставил Лубоцкий.

— Отчего же, он вполне окончен и даже, пожалуй, растянут. — Соболев выдержал паузу. — Ваша книга понравилась и одобрена к изданию.

Класс, почти в полном составе посещавший литературный кружок, заорал, запрыгал и тут же дисциплинированно расселся по местам. Десятиклассники отлично умели дозировать всё: экзальтацию, непосредственность и даже бунт, если бы он понадобился.

— Впрочем, — продолжал Соболев, — как раз с этим я вас не поздравляю, ибо в романе вашем есть все необходимое с точки зрения издательской конъюнктуры, а это не самый большой комплимент. В нем наличествуют и оккультные тайны Третьего рейха, равно как и Кремля, и путешествия в подсознание, и роковые олигархи, выражающие тайную волю мировой закулисы, и даже строго нормированный социальный протест, без которого сейчас немыслима никакая коммерция. Это такая пряность, добавлять которую на всякий случай непременно следует — просто чтобы лет через пять, а то и раньше говорить, будто вы и тогда уже все понимали.

— Но понимали же, — обиженно прогудел Безносов.

— Разумеется. Вы вообще очень старались, эта старательность вам скорее в минус, чем в плюс, но издатели оценили. Ясно, что сегодня ничего нового не выдумаешь, и потому вы воспользовались матрицей «Войны и мира», романа настолько же популярного, насколько и позабытого; вы щегольнули по крайней мере тем, что помните Баздеева. Это, впрочем, предсказуемо: если в классе есть Безносов, естественно, что мысль его обратится к Безухову. Из всех нынешних примочек вы обошлись только без вампиров, но это был бы полный уже треш. В вашей книге есть все приметы современного романа, успешного ровно настолько, чтобы его прочитали и на другой день забыли; обратите внимание, что у вас ни на секунду не возникают представители так называемого народа, они же посланцы грубой реальности.

— То есть как! — возмутился Лубоцкий. — А свадьба? А народный фотограф?

— В них не больше народности, чем в фильме «Кубанские казаки», — отмахнулся Соболев. — Или «Брат-2», если вам это ближе. Лубок, дорогой Лубоцкий, — хорошая вещь, но называть его высоким искусством наивно. Впрочем, вас извиняет то, что в реальности этот самый народ тоже безмолвствует, и о чем он там думает — мы понятия не имеем. Даже временно просыпаясь, как в Хабаровске, он неспособен артикулировать свои требования и отделывается невнятными, бессмысленными кричалками. Выходить на улицу и кормить голубей ему нравится, а сказать нечего. Да и о чем говорить, если жизнь его состоит из бессмысленной работы на дядю, смотрения телевизора и таких вот свадеб с идиотским советским обрядом похищения невесты, которая давно переехала с женихом на съемную квартиру?

Шергина хихикнула.

— Так что поздравляю, в вашем романе все как у людей, и именно поэтому в сентябре вы будете всей командой вычитывать гранки, производить косметические сокращения и подписывать коллективный договор, а после публикации — аккурат к книжной ярмарке «Нон-фикшн» — получите на рыло по тридцать тысяч рублей, что с точки зрения ваших бюджетов смешно, но, согласитесь, престижно.