Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 33)
Сам Чхония в спектакле должен был появиться в образе Призрака, весь обмотанный паутиной и почему-то на велосипеде. Это была его режиссерская находка и одна из самых ярких сцен постановки.
Ане Шергиной отвели роль Офелии. Чхония долго шлифовал ее пластику дурочки, учил правильно разбрасывать цветы и топиться в голубом полиэтилене. Нет никаких сомнений, что сцена безумия Офелии могла бы затмить даже момент появления Призрака. В этом месте зрители должны были долго и безутешно оплакивать загубленную невинность дочери Полония.
Репетировали несколько месяцев, выверяя мизансцены и добиваясь их максимальной выразительности. Постановка грозила стать событием в театральной жизни столицы. Так, по крайней мере, уверял артистов, временами терявших веру в своего лидера, Давид Чхония.
И вот неотвратимо обрушился день премьеры.
Зал театральной студии был полон — настоящий аншлаг. Публика собралась самая разношерстная. Передние ряды заняли хмурые кавказцы, покинувшие ряды торговые, чтобы поддержать режиссерский дебют друга. В середине теснились важные персоны, специально приглашенные администрацией театра. На остальных местах расположились истые столичные театралы и родственники артистов. Свободных кресел не было, зрители сидели даже в проходах, на приставных стульях. В зале отсутствовали только одноклассники и родня Офелии. Давид Чхония то и дело поглядывал на часы, хотя уже и не надеялся, что артистка, пусть и с преступным опозданием, но все-таки явится к началу спектакля.
— Ух, жэнь-щинна! — кипел Давид, гримируясь в мертвенного Призрака и одновременно с этим отдавая последние указания труппе. — На тваем мэстэ, Гамлэт, я би сам ее утапил, слуший! И нэ на сцэнэ, а в Яузэ, мамой клянусь! Всэх нас падвэла под манастыр!
— Была такая возможность, — флегматично отозвался Иван, натягивая парик с вьющимися кудрями. — Смотри!
Курагин достал из кармана широких елизаветинских штанов свой мобильный телефон и показал приятелю видео с моста, фрагмент которого так шокировал в свое время одноклассников Ани Шергиной.
— Это ви што, рэпэтировали? — с надеждой в голосе спросил последователь Станиславского. — Работа актера над ролью, да?
— Да нет, — честно признался Курагин, — Аня меня попросила подыграть! Ей для чего-то нужно было! Одноклассников, сказала, хочет развести!
— А-а-а, ну-ну! — разочарованно поморщился Чхония.
Видео его тем не менее впечатлило. Уж больно выразителен был Курагин в образе злодея. Как он накидывался на Офелию, хватал ее за волосы, жестоко заламывал девушке руки, пытаясь сбросить жертву с моста!
— Стоять! — кричал Курага не своим голосом.
— Отпусти! — беспомощно отбивалась Аня. — Что тебе надо? Полиция!
— Заткнись! Тебя ведь как человека просили, поговори с отцом! Убеди! Неужели не пойдет навстречу любимой дочке? Не зверь же он?! Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть, а?!
Курага заваливает Аню на перила моста, угрожает сбросить ее в воду. Аня хрипит, задыхается, пытается освободиться.
— Не дергайся, а то уроню! — тяжело дыша, советует злодей и театрально смеется. Глаза у Курагина блестят, как у заправского маньяка.
— Убэдитэлно, слуший! — закивал Чхония. — Надо будэт с вами «Отелло» паставить! Натурально дущишь, красаучик!
Курагин с гордостью клеил себе усы, но, как воспитанный человек, скромно отмалчивался. Однако досмотреть ролик не получилось: раздалась волшебная мелодия, и голос из динамика объявил первый звонок. Давид внезапно вернулся в реальность, вспыхнул и начал нервно расхаживать за кулисами, повторяя по-грузински что-то гортанное и явно неприличное.
— Лучшэ би она на сцэнэ так убэдитэлно играла! — сквозь зубы шипел Чхония, не желая мириться с тем, что его театральное детище оказалось на грани провала. Отсутствие Анны не оставляло никаких надежд его избежать. Роль Офелии хоть и не заглавная, но без нее известный драматург Шекспир обойтись не смог, а значит, и он, Давид Чхония, вряд ли обойдется. Да и нет времени что-либо менять — зрителей полный зал! Самые нетерпеливые уже торопят события одиночными хлопками.
— Ничего! — самонадеянно отмахнулся Гамлет. — Выкрутимся!
Курагин был на удивление спокоен. Казалось, отсутствие партнерши его мало беспокоит. Такова уж природа артистов: их интересует только собственная роль и то, как они сами будут смотреться на сцене. О судьбе предприятия в целом, равно как и о важных частностях спектакля, вынужден тревожиться один только режиссер-постановщик.
Внезапно в складках пыльного, еще не поднятого занавеса Чхония увидел нервно хрустевшую пальцами актрису Хрюнову. Чиркнув взглядом по ее широкой груди, режиссер тут же нашел гениальное решение роли Офелии в условиях отсутствия на премьере артистки Шергиной.
— Инна Сэргээвна, дарагая! Спасайтэ!
Давид умел быть обходительным с женщинами, и роль Офелии была молниеносно отдана Инне Сергеевне Хрюновой, зрелой даме, служившей «красной шапочкой» в метро, но всю жизнь мечтавшей о театральных подмостках. Чхония пообещал Хрюновой главные роли во всех своих дальнейших постановках и вдобавок заверил, что чаша с ядом будет до краев наполнена домашним саперави, всегда хранившимся у Давида в гримерке.
Инне Сергеевне, самой возрастной актрисе молодежного театра «Беспечная улица», в постановке Чхонии была отведена роль Гертруды, ветреной мамаши Гамлета. Но теперь, благодаря смелому полету режиссерской мысли, Хрюнову ждала еще одна значимая роль. О большем счастье начинающая возрастная артистка не могла и мечтать. Долго уговаривать Инну Сергеевну не пришлось. Она была польщена и сдалась без боя. Но надеяться на то, что зритель не заметит роковой подмены, было наивно. Выдать пышнотелую Инну Сергеевну за хрупкую девушку, очарованную загадочным принцем, было крайне сложно. Кроме того, костюм Офелии, который Ане Шергиной был даже слегка великоват, на Инне Сергеевне смотрелся как диванная обшивка, подчеркивая все изъяны немолодого уже тела, утратившего форму от бесконечного сидения в подземном «стакане». Но иного выхода из сложившейся патовой ситуации у Давида Чхонии не было. Нужно было идти ва-банк. Пан или пропал.
Наконец прозвучал третий звонок, грандиозная, сталинских времен люстра медленно погасла, и начался спектакль. Гамлет задумчиво бродил по ночному Эльсинору, а тень его отца зловеще чревовещала с грузинским акцентом:
Свой монолог Давид Чхония произносил так темпераментно, что нервные зрительницы громко ахали и хватались за спинки впереди стоящих кресел. Недовольные театралы укоризненно шикали, призывая сохранять хладнокровие. Эффект от душераздирающего монолога еще больше усиливался, когда Чхония потренькивал звонком, прикрепленным к рулю велосипеда, а закончив выкрикивать текст, притормозил у самой рампы. Кто-то из кавказцев в первом ряду даже успел выкинуть вперед руки, чтобы принять в объятия экзальтированного земляка. Но Призрак мастерски надавил на тормозную педаль и с протяжным скрежетом трущихся о сцену покрышек застыл у края бездны. Тут ошеломленной публике ничего другого не оставалось, как только облегченно выдохнуть и разразиться бурными овациями.
Была, правда, еще одна неразрешимая проблема. Несмотря на всю свою беззаветную любовь к театру, Инна Сергеевна оказалась абсолютно неспособна запоминать текст. Она плохо справлялась даже с собственной ролью, которую зубрила последние месяцы. Слов же Офелии не знала вовсе и на премьере была вынуждена трагикомично импровизировать. Реплики Офелии и Гертруды, как, впрочем, и мизансцены, она вольно перемешала. Зритель был в ступоре и уже не понимал, кто есть кто. К бокалу с ядом Гертруда-Офелия прикладывалась на протяжении всего спектакля и к моменту своей нелепой смерти во время дуэли Гамлета с Лаэртом была уже мертвецки пьяна.
Неожиданная вольная трактовка пьесы вызвала шквал оваций. Спектакль Давида Чхонии прошел на ура. Это был настоящий триумф. И даже удвоенная гибель Гертруды, которая вначале, притворяясь Офелией, утопилась в выкрашенном полиэтилене, а потом, ближе к концу, в очередной раз отравилась грузинским вином, не смогла испортить общего впечатления. Зрители рады обманываться, они ведь как дети. Публика решила, что все так и было задумано и кавказский режиссер-самородок явил смелую трактовку «Гамлета». Кто-то из высоколобых критиков даже тихонько прошептал на ухо своему не менее высоколобому, но еще более лопоухому соседу:
— Хочет усилить эдипов комплекс!
А сосед кивнул, потер бородку и экспертно резюмировал:
— Гениально!
Повторимся, это был фурор. Зрители аплодировали стоя. Инну Сергеевну завалили цветами. Хлопали и не отпускали несколько минут. Отвыкшая от человеческого тепла работница метрополитена разрыдалась, в эту минуту ей хотелось раздать всем присутствовавшим в зале безлимитные абонементы в метро.
Премьеру «Гамлета» отмечали в шумной забегаловке неподалеку от Москворецкого рынка, куда кавказские друзья Давида пригласили занятых в постановке артистов и весь технический персонал молодежного театра, включая капельдинерш и даже билетершу бабу Шуру, служительницу культа Мельпомены с полувековым стажем. Было весело и шумно, пили за всех, имевших к спектаклю хоть какое-то отношение, начиная с известного драматурга Уильяма Шекспира и заканчивая все той же бабой Шурой. По просьбе собравшихся Иван Курагин еще раз повторил знаменитый монолог датского принца «Быть или не быть?» и сцену в могиле с черепом бедного Йорика, роль которого на этот раз исполняла баранья лопатка. После этого кавказские друзья Чхонии предложили ему усилить сцену дуэли Гамлета с Лаэртом, заменив пижонское фехтование бутафорскими шпагами на приемы настоящей вольной борьбы.