Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 25)

Летом бассейн напоминал райский оазис: бирюзовая вода мельтешила солнечными зайчиками, на белокафельных берегах томились голые люди всех оттенков прожаренности — от розоватого до цвета копченой скумбрии. Иногда бассейн накрывало божественным ароматом — это южный ветер доносил запах горячей карамели, которую варили на «Красном Октябре». Кирпичное здание кондитерской фабрики стояло на противоположном берегу Москвы-реки. Несколько раз в году их всем классом водили в бассейн для сдачи каких-то физкультурных нормативов. Быстрей всех плавала Анька Пожарская, к десятому классу она выглядела настоящей барышней: бледная и высокая, с мягкой грудью в тесном черном купальнике. Анька запросто могла пронырнуть метров десять. Шергин был по уши влюблен в Пожарскую целых две четверти, до самых каникул. Но она была красавицей, а он — ушастым троечником. К тому же стоял третьим от конца на уроке физры. Ниже Шергина были только Дажин и Петриков.

Именно Анька рассказала ему про Церковного Топителя. Якобы та девчонка из немецкой школы, что утонула прошлым сентябрем, и тот пацан, труп которого выловили в спортивном секторе, на самом деле жертвы религиозного маньяка.

— Сектанты! Мстят за разрушенный храм. Натренировались — могут под водой по пять минут сидеть. Поднырнет такой сзади…

Потом, много лет спустя, Шергин узнал, что уже тогда, в десятом классе, Анька встречалась с их физруком, Олег Палычем. Рассказала об этом Хохлова на одном из сборищ класса. Пожарская к тому времени успела выйти замуж за богатенького немца, уехать в Бремен и там разбиться насмерть на мотоцикле.

От телефонного звонка Шергин вздрогнул. Он вернулся в гостиную, захлопнул дверь. Звонила не дочь, звонил Долматов.

— Ну, что еще? — рявкнул Шергин в трубку.

Он пнул кресло, быстрым шагом дошел до дивана, развернулся.

— Что? — остановился и взмахнул рукой. — Какой, к черту, телевизор? Ты что, Долматов, с дуба рухнул? Что? Что… Погоди… погоди…

Среди диванных подушек Шергин нашел пульт.

— Долматов… Погоди. Кто его завалил? Как? Где? В подмосковной… Но как? Там такая охрана… Суров? И не Кузьмин? Кто-кто? Гринева?! Катька Гринева? Да ты… И Каракозов объявил о поддержке… Уже? А гвардия? Вот гады… Я так и знал, что Рогожин первым продаст… Но как? Как? Гринева… Ну знаю, знаю, еще по девяностым. Катька… Ну, эта будет на столбах вешать…

Он нажал отбой, уставился в телевизор. Из черноты телевизионного экрана выплыла картинка: неинтересная декорация изображала ночной лес. Над острыми елками висела луна. На переднем плане был пруд, окруженный весьма условными камышами. Шергин переключил канал, там был тот же лес и тот же пруд. На следующем тоже.

— Гринева завалила шибздика… — Шергин прибавил звук. — Ну дела…

Из динамиков зазвучали скрипки, весело и прытко. Луч прожектора осветил передний план. Сбоку, из-за плоских кустов, появилась стайка балерин. Они резво выстроились в шеренгу, взялись за руки и, ловко семеня белыми ногами в такт музыке, вприпрыжку добрались до центра сцены.

Снова зазвонил телефон. Номер звонившего был заблокирован. Шергин включил громкую связь.

— Да, — буркнул. — Кто это?

— Папа! — Голос Ани был капризен. — Ну где ты?

— Аня! Где ты? Я тут всех на уши поставил, а ты…

— Да тут я! Мы тебя ждем-ждем, а тебя все…

— Кто мы?

— Как кто? Я и Эрика.

— Кто это? Где вы?

— На Калачёвке! Где водокачка была. Там лестница в подвал. Сначала коридор, длинный-длинный, а после до…

В трубке что-то затрещало, голос оборвался на полуслове.

Там действительно был коридор.

— Откуда тут свет? — Шергин тронул фонарь, висевший под низким сводчатым потолком. — Объект должен быть обесточен…

Осторожно спустился по щербатым ступеням. Ступеньки все были разной высоты, Шергин остановился на последней и зычно гаркнул:

— Аня!

Пол, бетонный и пыльный, шел под уклон, так что ноги переступали сами собой, ведя Шергина от одного тусклого фонаря до другого.

— Аня! — снова крикнул он. — Аня! Где ты?

Откуда здесь взялся этот подземный ход? Куда он ведет? Или это высохшее русло подземной реки? Но откуда тогда бетон? И фонари?

— Аня! — Крик улетел в ватную пустоту.

Шергин оглянулся, ему очень захотелось вернуться назад. Прямо сейчас. Уклон стал круче, должно быть, тут русло уходило вглубь. Шергин поскользнулся, ухватился за стену.

— Аня! — заорал он.

Бетонные плиты потрескались и лежали неровно, Шергин запнулся, упал, растянувшись во весь рост. Боль обрадовала его, он слизнул кровь с ладони. Вкуса не ощутил, кровь оказалась пресной, как вода. Он помотал головой, зло сплюнул и, держась рукой за стену, пошел дальше.

Он сначала зачем-то считал фонари, но сбился на втором десятке. Теперь, приближаясь к очередной лампе, Шергин с размаху припечатывал ладонь к стене, пытаясь оставить на бетоне кровавую метку. Стены здесь стали влажными и скользкими, словно вспотели. Шергин удивленно заметил, что кровь на них не отпечатывалась.

Он спотыкался, но продолжал шагать вперед. Сколько минут или часов прошло, Шергин даже не представлял, время текло рывками, чередуя сгустки подробнейших, бесконечно нудных фрагментов с безнадежно глухими провалами.

Коридор кончился и уперся в двойную высокую дверь, почти ворота. Шергин без особой надежды устало толкнул обе створки. Дверь качнулась, тяжело подалась и медленно раскрылась. От неожиданности Шергин даже не обрадовался. Замер в нерешительности, вглядываясь в темноту.

Перед ним расстилалась пустошь, поросшая бурьяном и низким кустарником, дальше шли огороды, которые спускались к темной реке, неподвижной и маслянистой, как деготь, с зеленоватой лунной дорожкой. На той стороне реки виднелась мельница, чернело колесо, вдоль берега росли старые ивы. В лунном свете макушки их казались припорошены инеем. За ивняком начинался луг, тоже серебристый от луны, он полого тянулся до самого горизонта. Неподвижность реки оказалась обманчивой, Шергин разглядел, как течение медленно-медленно уносит какой-то блестящий предмет цилиндрической формы.

Шергин сделал шаг, хмыкнул и развел руками, словно извиняясь перед кем-то. В дальнем углу сознания всплыла вялая мысль: «Что за бред? Я ведь в Москве, в Замоскворечье. Этого просто не может быть». Но глаза, постепенно привыкая к серой тьме, разглядывали все больше подробностей — это было не Замоскворечье.

Сквозь кусты и чертополох проглядывал красноватый свет, там что-то вспыхивало и мерцало. Шергин перелез через невысокий забор из дикого камня, обогнул старую, треснувшую пополам яблоню, всю в уродливых наростах.

В лощине горел неяркий костер. Перед огнем на земле сидел босой старик, зябко выставив вперед худые грязные руки. Он был плешив и мал ростом, не больше шестиклассника.

— Господи… — пробормотал Шергин. — Это же…

Три года назад Кузякин включил его в делегацию мэрии, их принимали в Кремле, принимали на самом высоком уровне. Шергину тогда посчастливилось удостоиться рукопожатия. Боже, как же он был счастлив! Как ребенок, боже… И никому не сказал, что рукопожатие было вялое, а ладонь стылая и потная. Как снулая рыба.

На старике был рабочий комбинезон и широкий клепаный пояс с карабином, каким обычно пользуются верхолазы. Он рассеянно глазел на огонь и тихонько насвистывал какую-то песенку. Пламя лизало его ладони, плясало между пальцев — Шергин это ясно видел, он подошел ближе и окликнул старика. Тот повернулся, правая сторона лица пылала оранжевым, левая казалась фиолетовой дырой. Старик едва заметно улыбнулся и, кивнув головой в сторону реки, сказал:

— Уже скоро…

Шергин заметил, как в черноте дальнего берега возник неясный силуэт, в тишине послышался тихий всплеск, по лунной дорожке пошли круги, и она рассыпалась, как пригоршня мелких монет, а еще через мгновение на освещенном плесе показалась фигура человека. По воде стелился туман, и Шергину почудилось, что фигура скользит прямо по воде, приближаясь к его берегу.

Над рекой и лугами плыла полная луна, неяркая и размытая, словно задернутая марлей. Проглядывали звезды. Легкая муть застилала все небо и неторопливо ползла на восток, где вдали грудились черные грозовые тучи, освещенные по краю зеленоватым светом.

Марля плавно разошлась, и в прореху выглянула луна. Черная прореха вытянулась и стала похожа на китайского дракона, сочная флуоресцентная луна оказалась сияющим драконьим глазом. По воде пробежало зеленоватое мерцание, лучистое и яркое, словно отражение неоновой вывески.

По небу чиркнула звезда. Шергин знал, что нужно загадать желание. Ничего загадывать не пришлось: в берег уже уткнулся тростниковый плот, на котором стояла его дочь Анна Шергина. Она молча кивнула отцу и поманила его рукой, приглашая на плот.

Глава 13

Платон

Александр Григоренко[27]

— Как ты попала сюда?

Шергин спрашивал, понимая бессмысленность вопроса.

Они стояли на плоту, который отдалялся от берега так плавно, будто под ним твердь, а не вода. Шергин осматривал странное одеяние дочери, большое весло в ее руке — нелепость этого подобия парковой статуи Шергина не веселила и не раздражала. Пережитое за этот краткий промежуток времени опустошило его — он даже не ждал, что дочь ответит. Но она ответила.

— Если существует дверь, то кто-то должен в нее войти. Так пусть этим «кто-то» буду я.