Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 21)

Лязгнул трамвай, они, не сговариваясь, перебежали улицу, влетели в вагон, садиться не стали.

— А что, если она не переживет мук душевного разложения и бросится под поезд, как Раскольников?

Старушка в кроссовках со шнурками цвета крыжовника откровенно уставилась на них, прислушиваясь.

— Нет, пропаганда выпиливания тоже запрещена.

— Пусть ей на голову упадет кирпич, пораженный камнежоркой, — предложил Лубоцкий, разглядывая старушку сверху вниз. — Наверняка эту камнежорку навела она же.

— Лубоцкий, это немощь — перекладывать бремя действий на случай и кусок черствой глины. Это капитуляция. А я ведь знала тебя сверхчеловеком.

— Хорошо, что напомнила. Кстати, как насчет дуба?

— Под которым ты желуди Наташе на уши вешал?

— Именно.

— Прекрасный был дуб, но ушел корнями в Толстого и засох.

— Да, русская литература и граф в частности многим жизнь запоганили, но дело не в них, а в дубе. Пока его не спилили и он досасывает Толстого, повесь на этом дубе Анечкину маман.

Дейнен изумленно оглядела Лубоцкого. Старушка тоже.

— Ты гений, Андрюша.

— Не отвлекайся на обыденное. Понимаешь, к чему я? — Разговаривая с Лизой, Лубоцкий смотрел на старушку. — Место преступления закроют. Дуб не спилят, пока идет следствие. А снести дороховский дом, не обрушив его на дуб, никак не получится. Стратегически — пустяк, но тактическая отсрочка нам не помешает.

Трамвай остановился, ребята вышли.

— Но они скоро сообразят и переключатся на следующий дом. — Лубоцкий стал серьезен. — Например, на наш.

Дейнен повисла на его руке:

— В любом случае это займет время и заставит их нервничать, а значит, совершать ошибки.

Трамвай поехал дальше, старушка со шнурками цвета крыжовника внимательно осмотрела удаляющуюся в осеннем воздухе пару, суетливо достала телефон и позвонила.

— Вот скажи, Андрюша, если Толстой и Достоевский будут биться — кто победит?

— Пункт приема макулатуры победит.

— А папенька говорил, что Чехов.

— У тебя был папенька? — Лубоцкий покрылся изумлением.

— Не был, конечно, но я его выдумала, а то больно уж тяжело без папеньки.

— И кто он?

— Сварщик.

— Сварщик — любитель Чехова?

— Ну, Чехова он вспоминал только выпивши.

— И часто вспоминал?

— Постоянно. Как встанет с утра, так уже весь «в Москву, в Москву — на Курский вокзал». Там и зарезали. Пришел домой весь зарезанный, с жасминами в руках. А через неделю помер в Астапове не пойми от чего.

— Понял, мы тут рядом. — Толстощекая морда с рыхлым носом повернулась к водителю: — Езжай на Большой Трофимовский, видели их недалеко от бывшей водокачки.

Машина развернулась через две сплошные и, не обращая внимания на гудки, направилась в сторону Калачёвки.

— Надо позвонить Шерге и сказать, чтобы устроила вечеринку прощания с маман.

— Зачем?

— Гуманизм, толстовство, все такое. Как-никак, последние дни в семейном кругу, идиллические воспоминания, торт «Наполеон» с чаем. Наконец, долгожданные скелеты в шкафу, который придется открыть, чтобы взять теплые носочки для прогулки по Стиксу, там осенью дует. Торжество, хлопушки, проводы.

— Андрюша, не будет никакого Стикса, если мы не придумаем, как усадить ее в лодку.

— Ах да, литературные «затруднения». По-моему, это сущие пустяки, ничто не мешает тебе пропустить описание убийства и предъявить читателю уже готового повешенного.

— Убивать, с некоторыми оговорками, как раз никто не запрещает. Нельзя описывать способ убийства.

— Изъясняйся яснее.

— Смотри: можно предъявить труп, висящий на дубе, но говорить, что он был повешен, нельзя.

— То есть вешать можно, а говорить об этом нельзя?

— Именно!

— Счастье мое, это шизофрения.

— Это закон, Андрюша.

— Одно и то же, впрочем, неважно. — Лубоцкий, не останавливаясь, обнял длиннющей рукой крохотную Лизу и, согнувшись, поцеловал, попав губами в затылок. — Записывай: «На старом высохшем дубе висел труп женщины, умершей от неизвестных причин».

Лиза достала блокнотик имени Конька-горбунка и записала.

Слева медленно проехала полицейская машина, остановилась метрах в пятнадцати, из нее с трудом выбрались двое в форме. Один — толстый, второй — очень толстый, его туловище было перетянуто ремнем так, что бо́льшая часть находилась сверху. Казалось, отпусти пряжку — и весь он тут же вытечет через штаны на асфальт. Они грузно и как бы рассеянно двинулись навстречу. Лубоцкий и Лиза отклонились в сторону, но перетянутый с напарником преградили им путь. Андрей оглянулся: сзади приближалась еще одна столь же очаровательная парочка.

— Пойдете с нами, — сказал перетянутый. Когда он произносил слова, лицо его оставалось неподвижным, только губы жирными червями шевелились вокруг рта, как отрезанные пальцы брадобрея.

— Спасибо за приглашение, но у нас уроки еще не сделаны, приходите завтра, — отозвался Лубоцкий.

— А мне мама не разрешает ходить с незнакомыми уродами, — добавила Лиза. — Впрочем, я с уродами и сама как-то не очень.

Резиновая дубинка скосила Лубоцкого, пройдясь сзади по ногам. Вторая выела часть спины. Дальше удары пошли по голове, Лубоцкий закрылся руками, молча терпя и выжидая. Лиза закричала и бросилась на ближайшего, но кто-то уже держал ее сзади, бесцеремонно лапая и выкручивая руки.

Прохожие, издали завидев акт торжества правопорядка, заранее обходили, отворачивались и ускоряли шаг. Некоторые, напротив, останавливались, хотя и на расстоянии, и наблюдали, кто-то снимал на телефон.

Старушка в нестерпимо коричневых шнурках громко объясняла:

— Провокаторов поймали! Школу хотели взорвать!

Когда краснеющее небо опрокинулось и стало закатываться куда-то вбок и Лубоцкого поволокли к машине, он извернулся, ища глазами Лизу, но вместо нее увидел спрятавшегося в редеющей толпе мужичка лет тридцати, лицо которого сверху было скрыто ерепенистой бороденкой, а снизу — шапочкой с большой буквой M. Или это W, пытался сообразить Лубоцкий, смутно догадываясь, что «верх» и «низ», как и все прочие ориентиры в жизни человека, — понятия бесконечно зыбкие.

Лизы в машине не было, Лубоцкого впихнули на заднее сиденье, лицом вниз, с застегнутыми за спиной руками. Лежать так было невозможно, все тело сразу превратилось в одну большую боль. Он начал медленно поворачиваться. Губастый обернулся, вяло ударил Лубоцкого в печень, отчего сам окончательно выдохся и растекся. Лубоцкий помедлил и продолжил, пока не увидел перед собой сизый потолок с выжженными сигаретой литерами «Б» и «Л». Громко засмеялся.

— Эй, доходяги, закурить найдется?

Губастый покосился, оценивая силы на удар, но зазвонил телефон, и он не без облегчения в глазах потянулся за трубкой.

— Да, на Малом Трофимовском… Понял, едем. Сверни в Калачёвский и к кинотеатру.

Взвизгнула и смолкла сирена. Лубоцкий оттолкнулся ногами от двери, пытаясь приподняться и выглянуть наружу. Когда они затормозили, вокруг уже стояло несколько бесшумно мигающих машин. В одной из них он увидел лицо Лизы, загнанное, беспомощное. Лубоцкий забил ботинками в окно, но Лиза смотрела не на него, а куда-то наискось, не отрывая глаз от чего-то неведомого Лубоцкому. Полицейские тоже смотрели туда. Он вывернулся. Люди стояли рядом, будто придавленные.

На старом высохшем дубе висел труп женщины, умершей от неизвестных причин.

На левой ноге ее болталась кроссовка, вторая валялась на земле. Руки и ноги связаны двумя оранжевыми шнурками.

Один из зевак поднял руку, показывая куда-то выше, намного выше, попятился и вдруг бросился в сторону. Другие тоже начали разбегаться. В лобовое стекло машины с невероятной силой, взорвав тишину ожидания оглушающим ударом, влетел кирпич.

Толстый и очень толстый задергались, словно в припадке. Лиза увидела Лубоцкого и закричала.

Глава 10

Кукла

Анастасия Строкина[21]