Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 11)

Дейнен показала Лубоцкому язык, встала и громко прошептала:

— Ее подменили на чучело!

— Да, Аня, нам это не нравится! — сказал Андрей. — Тут слухи нехорошие ходят… Да, да, про тебя… В каком вагоне?

Лубоцкий внимательно слушал в трубку. Дейнен сняла с полки резиновый жгут, наступила на него ногами и попыталась растянуть.

— Нет, я могу, конечно, хоть в рынду, но ты пойми, это не выход!

Лубоцкий сел на подоконник, стал слушать. Мрачная кошка в окне не шевелилась.

— Воблер? — удивленно спросил Лубоцкий. — Кость? Сама, Шерга, замотайся!

Дейнен забыла про растягивание жгута и смотрела на Лубоцкого.

— Какой-какой? — пораженно спросил он. — При чем здесь жабры? Ты погоди бычить, вот и Лиза со мной согласна…

Жгут звонко шлепнул Лизу в лоб. Дейнен ойкнула и сощурилась на Лубоцкого.

— Сама крыса, — сказал Лубоцкий и отключился.

Он озадаченно потер ладони и положил телефон на подоконник.

— Сказала, что вырвет гланды. — Лубоцкий пожал плечами.

Несколько секунд Лиза сидела с обиженным лицом, потом захохотала. Лубоцкий тоже засмеялся, и они некоторое время смеялись вместе, Дейнен прекратила первой.

— Да-да, Андрюшенька, ловко ты, молодец! — сказала она. — Крыса или кость! Не, я, конечно, знала, что ты не тормоз, но ты вообще… Зачем тебе в космонавты, иди в скоморохи.

— О чем ты?

— Сделал вид, что позвонил Шерге, а сам не звонил! — Дейнен похлопала в ладоши. — Браво, буратинка, Бернард Шоу одобряет! Не зря к тебе зашла сегодня, буду веселиться. Ну-ка помоги кресло сдвинуть!

Дейнен принялась выталкивать кресло на балкон. Кресло было тяжелое, толкалось туго, хотя Лиза старалась упираться ногами не только в пол, но и в стену. Лубоцкий помогать не спешил.

— А если так? А если они не торговый центр строить собираются, — говорила Дейнен. — То есть наверняка не торговый центр, зачем в Москве еще один торговый центр, их и так девать некуда… Если они собираются строить… — Дейнен уперлась в стену крепче. — Я ей сама все гланды вырву, козе…

Кресло сдвинулось и застряло поперек выхода, Дейнен толкнула еще раз, устала, бухнулась на сиденье, вернулась в блокнот.

— У Шергиной, кажется, истерика, — сказал Лубоцкий. — Несет поразительный бред.

Он вытер руки полотенцем, снова похлопал в тазике с магнезией, поднял с пола цепь, пропустил ее за спиной и принялся сосредоточенно растягивать.

— Знаешь, почему я с тобой дружу, Лубоцкий? — не отрываясь от блокнота, спросила Лиза.

— Я подарил тебе зеленые санки.

Цепь натянулась.

— Ты, Андрюша, нескучный. Хотя и санки тоже. Жаль будет с тобой расставаться.

— Почему расставаться?

— Ты уедешь в Свиблово сегодня, завтра в Люберцы уеду я. Шерга, которую подменили в Швейцарии, скупает у жителей Калачёвки квартиры, чтобы снести квартал и на его месте построить пирамиду… Увы, мы бессильны перед поступью гремящего хаоса.

Лубоцкий распустил цепь, пожал плечами.

— Необязательно, — сказал он. — Совсем и необязательно пирамиду. Возможно, это будет небоскреб. Я слышал, собираются его построить в виде огромной ракеты.

Лубоцкий напрягся, цепь зазвенела, но не поддалась.

— В виде ракеты?

Цепь звенела, но не рвалась.

— Мой прадед мог порвать, — вздохнул Лубоцкий печально и опустил цепь. — Он преподавал в гимназии.

— Имени Бернарда Шоу?

— Имени Кржижановского.

— Говорят, они были друзьями.

Дейнен взяла маленькую бутылочку с минералкой, открыла и стала мелко пить.

— Шерга, конечно, не Чичиков, — сказала печально Дейнен, — до Чичикова ей далеко, нет, обычная дура с папой… Помнишь, она мне кликуху придумала?

— Не очень… Белка?

— Бобр.

Дейнен улыбнулась, Лубоцкий отметил, что на бобра она похожа все-таки больше, чем на белку, и снова натянул цепь.

— И что? — спросил он.

Лубоцкий достиг изометрического пика, высчитал двенадцать секунд, расслабил мышцы.

— А у меня тогда как раз черная полоса началась, из художественной школы выгнали, все вокруг как озверели… — Дейнен выпила полбутылки. — А тут Шерга подойдет так и говорит потихоньку: «Эй, Бобр! Эй, Бобр!» Потом мне полгода снились, знаешь, такие мордастые, всё ходят, ходят, ходят…

Лубоцкий несколько потерял нить разговора и не уловил, кто именно настойчиво снился Дейнен, бобры или мастера художественных искусств.

— Я же тебе жаловалась, — напомнила Дейнен.

— Я думал, про бобров ты иносказательно.

— Нет, — покачала головой Лиза. — Ты не представляешь, как я ненавижу бобров. Иногда мне кажется, что я чувствую их запах…

Дейнен понюхала воздух, поморщилась. Лубоцкий вооружился резиновой лентой. Кошка напротив оказалась не чучелом и принялась умываться лапой.

— Моего отца в детстве бобер укусил, — сказал Лубоцкий. — А сейчас их еще больше стало…

Лиза пила минералку. В широкие окна четвертого этажа задувал теплый ветер, пятница, и в школу завтра не надо, и… Лубоцкий пробовал почувствовать радость от предстоящих выходных, но почему-то не чувствовал ничего. Завтра они собрались встретиться у Дорохова и обстоятельно обсудить сложившееся положение, потом куда-нибудь сходить посидеть, отдохнуть.

Лубоцкий поглядел в северное окно на каштаны. Каштаны гораздо лучше весной.

— Я как вижу Шергину, так у меня… Да ну их… Я даже перевестись из нашей школы хотела. Просила у мамы…

Дейнен допила воду, свинтила крышечку, приладила ее на левый глаз, как монокль, встала в кресле, уставилась на Лубоцкого.

— «Это лучшая английская школа! — пропищала Дейнен, видимо, передразнивая мать. — Туда очередь как до Владивостока! Ах, Лиза, Бернард Шоу ходил по этим коридорам! Он опирался на эти стены и оставил на них свой автограф! Здесь все дышит культурой! Здесь творилась история! Здесь…»

Дейнен замолчала и вдруг пошла красными пятнами, Лубоцкий испугался и подал Лизе еще бутылочку. Дейнен вернулась в кресло с пробкой в глазу.

— То есть ты за? — не понял Лубоцкий.

— Не знаю. Если Шергина снесет квартал — в старших классах я ее не увижу. Если Шергина не снесет квартал — я порадуюсь, что ее планы расстроились.

— А я?

— Тебя, конечно, жаль. Но…

Дейнен допила вторую бутылочку, открутила пробку, зажала ее правым глазом. Лубоцкий взял пружинные кистевые эспандеры.

— Я буду грустить о тебе в Мытищах. Вспоминать, писать стихи. Это хорошо для души.

— Это хорошо для души?

— Это хорошо.