Сергей Лукьяненко – Понедельник не кончается никогда (страница 26)

– У тебя всегда ж-ж-ж какое-то, – не выдержал Привалов. – И др-р-р.

– Да не ж-ж-ж, а просто ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! Как этот ж-ж-ж др-р-р диван забрал, мне плотность поля померить нечем. Сука, козел, ж-ж-ж, ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж ему в ж-ж-ж-ж-ж-ж…

– Витька, – предложил Привалов. – Кончай с этим. Спускайся сюда. У меня тут спирт есть.

– Технический? – осведомился Корнеев.

– Очищенный, – пообещал Привалов. – Для протирки оптических осей.

Затрещало, дернуло током, и перед вводилкой шлепнулось кресло с продавленным сиденьем. Через мгновение в него трансгрессировал Витька.

В комнате тут же крепко завоняло потом. Судя по запаху, гигиенические процедуры Витька игнорировал по меньшей мере неделю. Выглядел он тоже неважнецки. Впрочем, в последнее время все выглядели неважнецки.

Саша напрягся, стиснул зубы, ущипнул себя под коленкой и сотворил дубля. Тот, кося и прихрамывая – левая нога дубля оказалась сантиметра на три короче правой, – потопал к сейфу, достал из-под горы картонных коробок с перфокартами заныканный ключ и извлек из железного ящика пузатую колбу. Вернулся, вручил сосуд хозяину, с противным пенопластовым скрипом дематериализовался.

– О, да я смотрю, ты насобачился, – одобрил Корнеев, творя стаканы. – Я ж-ж-ж помню, у тебя раньше дубли только жжжжжжжж дррр…

– Витька, – устало попросил Привалов. – Ну ты можешь не ругаться? У меня от твоего ж-ж-ж и др-р-р голова болит.

– Да я в душе не др-р-р-р! Этот Камноедов, ж-ж-ж-ж-ж, жэж-ж-ж-ж-ж-ж-ж его ж-ж-ж… Др-р-р-р-р!

– Хорош уже, – снова попросил Привалов. – У меня сосед каждое утро стены сверлит. Вот такой же звук.

– Да лана. – Корнеев скривился. – Я вообще-то не матерюсь. Просто у меня день был ж-ж-ж-ж-ж-ж. В смысле неудачный.

– Опять живая вода слабодисперсная получилась? – проявил осведомленность Привалов, разливая спирт по мензуркам, когда-то позаимствованным у Жиана Жиакомо. – Рыба дохнет?

– Хрен бы с ней, с рыбой, – вздохнул Витька. – У меня бабушка умерла.

– Соболезную, – промямлил Привалов, не очень понимая, что полагается говорить в таких случаях.

– В первый раз, что ли. – Корнеев махнул рукой. – Давай дерябнем.

Выпили. Спирт отдавал сырой осиной.

– Так чего с бабушкой? – Привалов попробовал проявить сочувствие.

– Да в порядке уже. Просто она жить не хочет.

Я уже устал ее оживлять. – Корнеев принялся зажевывать горечь гадостью.

– А почему не хочет? – ляпнул Привалов.

– А что, я хочу? Или ты хочешь? – пожал плечами Корнеев.

– Ну… – Привалов подумал, – не очень, конечно. Умирать не хочется.

– Из того, что тебе не хочется умирать, не следует, что тебе хочется жить, – наставительно заметил Корнеев. – К тому же умирать не хочет твое тело. А не хочет жить – это, как его, ж-ж-ж-ж-ж ж-ж-ж др-р-р-р… – Он щелкнул пальцами, появился дубль с толстенным словарем в руках, раскрытым на середине.

– Внутренняя сущность, она же Эго, понимаемое как чувствующий и моральный субъект, – сказал дубль, сверившись с какой-то статьей, после чего превратился в крысу, а словарь – в бабочку. Крыса съела бабочку и издохла.

– Вот как-то так. – Корнеев пнул трупик. Тот рассыпался в мельчайшую серую пыль.

– Глупость какая-то, – сказал Привалов и чихнул.

– Будь здоров, капусткин, – невесело отозвался Корнеев и трансгрессировал себе в мензурку еще грамм семьдесят.

Привалов посмотрел на него с сомнением и упреком.

– Мне надо, – объявил Корнеев и выпил спирт залпом. Закашлялся. Сотворил блюдечко с чем-то вроде мелко нарезанной редьки в постном масле. Попробовал, скривился.

– Слушай, – спросил Привалов, – я вот чего не понимаю. Раньше ты вроде нормальный закусон делал. А сейчас?

– Ну ты др-р-р, – уставился на него Корнеев. – Извини, – буркнул он, – ты ж это, программист. Суть не сечешь. Нельзя сотворить того, чего нет, понимаешь?

– Ну, – сказал Привалов, чтобы что-то сказать.

– Ни хрена ты не понимаешь… А, вот что. Сотвори треугольник. Первый угол прямой, второй сто градусов, третий сто двадцать, плоскость евклидова классическая. Быстро! – прикрикнул он.

Привалов машинально произнес заклинание объективации геометрической фигуры. В воздухе вспыхнула какая-то кракозябра, тут же скукожилась и исчезла, а на Привалова сверху упал невесть откуда взявшийся окурок.

– Э-э-э. – До Привалова наконец дошло. – Так ведь сумма углов треугольника всегда сто восемьдесят. А ты мне какие вводные дал? Не бывает таких треугольников.

– Во! Дошло до ж-ж-ж-ж-ж-ж! Таких треугольников не бывает. Значит, и сотворить ты его не можешь.

– Не могу. – Привалову почему-то стало грустно.

– Ну так и здесь та же ж-ж-ж-ж-ж. То есть причина. Если чего-то нет, этого и сотворить нельзя. Помнишь Киврина?

Привалов помнил. Федор Симеонович Киврин заведовал отделом Линейного Счастья. В восемьдесят восьмом Киврин собрал вещи, магически запечатал двери в лабораторию, со всеми попрощался и трансгрессировал – по слухам, в какой-то оклахомский университет, на преподавательскую должность, благо знал английский. Все ему отчаянно завидовали.

– И какая связь? – решил внести ясность Привалов, пытаясь прожевать неаппетитную закусь. – Киврин за длинным долларом поехал. Я бы на его месте тоже, наверное…

– Ни ж-ж-ж ты не понял. Киврин ученый, доллар у него не на первых местах, – строго сказал Корнеев. – Просто он занимался счастьем, это его тема. А никакого счастья у нас в стране не осталось. Сотворить того, чего нет, нельзя. Вот Киврин и отправился туда, где оно есть. За предметом изысканий. – Последние слова Корнеев произнес таким тоном, будто выматерился.

– А Кристобаль Хозевич? Он же остался? – не понял Привалов.

– Во-первых, – назидательно сказал Привалов, – Хунта сильнейший маг, но не ученый. Его истина не интересует. Его интересует успех. Научный тоже, но вообще-то любой. А во-вторых, ты его давно в Институте видал?

Привалов задумался. В последнее время Кристобаль Хозевич практически все время пропадал на подшефном рыбзаводе, при котором в декабре прошлого года организовал малое предприятие «Старт»[10]. Формально возглавляли его какие-то мутные «афганцы»[11], приписанные к отделу Оборонной Магии. Ни одного из них Привалов никогда в жизни не видел. Тем не менее в Институте они числились: это он знал доподлинно, так как все расчеты по бухгалтерии «Старта» лежали на нем. Увы, из этих расчетов было совершенно невозможно понять, чем, собственно, «Старт» занимается. Осведомленные люди – в основном сотрудники отдела Предсказаний и Пророчеств, который в последнее время ожил и окреп благодаря сотрудничеству с газетчиками, – говорили что-то насчет «экспортно-импортных операций», но эти слова оставались для Привалова китайской грамотой. Он все надеялся выяснить что-нибудь у самого Кристобаля Хозевича, но тот в ВЦ не появлялся, присылая все бумаги со служебными ифритами[12].

– Полгода точно не видел, – признал Саша.

– Вот! – Витька поднял палец. – Потому что смысл жизни тоже кончился. Поэтому Хунта на свой отдел положил с пробором. Или с прибором.

– Вот оно что, – уважительно сказал умудренный Привалов. – Так это как же, – до него, наконец, доперло, – теперь в стране нормальной еды больше не осталось?

– Как тебе сказать… – Корнеев дунул на грязные тарелки, превратив одну в пепельницу, а другую в плевательницу. – Жратва-то нормальная в принципе есть. Просто реальность пре… переконфигурировалась. Таким образом, что все вкусное достается конченым ж-ж-ж-ж и последним др-р-р-р.

Мы с тобой не ж-ж-ж-ж и даже не др-р-р-р. Ну то есть в чем-то, конечно, ж-ж-ж-ж и местами др-р-р-р.

Но неконченые. Поэтому и жрем вот это ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж. – Он плюнул в пепельницу. Плевок превратился в крохотного василиска и зашипел по-змеиному.

– А почему реальность переконфигурировалась? – спросил Привалов, пытаясь подвинуть взглядом ящик с перфокартами. Ящик не двигался, а вместо этого подпрыгивал на месте.

– Вектор магистатум восемь ноль шесть три четыре, – бросил Витька.

Саша посмотрел на ящик по-новому, и тот послушно пополз к выходу.

– Вот как ты так сразу вектор вычисляешь? – с завистью сказал он.

– Как-как. Каком кверху, – буркнул Корнеев. – Магию учить надо, а не ж-ж-ж-ж ж-ж-ж др-р-р-р.

Привалов в очередной раз подумал про себя, какой же он все-таки бездарь.

По официальному счету, в Институте он проработал тридцать лет без малого. Однако у институтских до последнего времени была трудовая льгота: рабочие дни не считались прожитыми, в общежизненный зачет шли только праздники и выходные, и только проведенные вне институтских стен. Этим, кстати, объяснялось необузданное трудолюбие сотрудников, а также острая нелюбовь к дням отдыха. К сожалению, льгота имела обратную сторону – пользующиеся ею граждане не только не старели, но вообще и не менялись, в том числе и в умственном отношении. Так что руководство каждый год в обязательном порядке мотало сотрудников по командировкам. Сотрудники возвращались в новых рубашках и привозили пластинки и кассеты с новой музыкой, с которой организованно боролся Камноедов. Но в целом это мало что меняло. Так что по институтскому счету Саша Привалов проработал шесть лет и считался молодым специалистом.

Льготу отменили в восемьдесят седьмом, в порядке борьбы с привилегиями. За два следующих года льготники как-то очень резко сдали. Тот же Привалов, уже свыкшийся с вечной молодостью, внезапно располнел и украсился обширной плешью, против которой не помогала никакая магия: выращенная заклинаниями шевелюра выпадала за пару дней. Корнеев, напротив, похудел и спал с лица, зато приобрел коллекцию морщин, нехорошие желтоватые тени у глаз и стеклянный взгляд, который Саша раньше видел только у больных-хроников. Впрочем, такой взгляд он встречал у институтских знакомых все чаще. Даже у институтских корифеев, живущих по личному времени.