Сергей Лукьяненко – Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 (страница 54)
Малышка Клер – мрачная долговязая негритянка. В ней шесть с половиной футов, и я видел ее лицо в женской национальной сборной по баскетболу. Кажется, у нее олимпийская медаль. И она богата. Была. В той жизни. Во всяком случае, именно так сказал мне тощий суетливый пуэрториканец Тавиньо.
Они все приходили ко мне поблагодарить.
– Я не заболею, – словно молитву повторил я.
– Вирус коварен. Вы все еще щуритесь от яркого света.
– Поэтому принесите мне солнечные очки, пожалуйста. Все будет хорошо, если только в рану не попала инфекция. В аптечке моей машины были антибиотики.
– Не учите медсестру ее работе, сэр, – с деланым возмущением произнесла Лэрри, опираясь плечом о стену. – Посмотрите мне в глаза, Марвин, и скажите еще раз о своем решении.
Я легко выполнил ее просьбу.
– Отказываюсь от уколов вакцины, мэм, – шутливо-серьезно произнес я. – Той дозой, что вы меня накачали, можно вылечить даже бизона.
Она лишь вздохнула с раздражением матери, которой надо идти на уступки строптивому сыну. А потом ушла.
Мы на ферме Куперов. Это те ребята, которых я видел с дороги. Большая семья. Больше двадцати человек. Они были очень любезны, чтобы протянуть руку помощи тем, кто в этом очень нуждается. Мормоны из Юты. Хорошие ребята. Спасли нам жизнь.
Жар стал меньше. Рука болит не так сильно. И свет все еще раздражает глаза, как когда-то. Мадлен считает, что подобный эффект – побочная реакция на прививку. Я не тот, кто с ней спорил. По мне, эти уколы (точнее, доза) убьют меня быстрее той же старой мамочки.
Надо отлистать страницы на пятое число и дописать. Но я много сплю. И не уверен, что в этот момент кто-нибудь не прочитает мои записи. Не люблю этого.
Так что позже.
Мне снился Дасти. Он впился мне в одну руку, а Лэрри в другую. Шел дождь, и это Мадлен плакала надо мной, пока не началась стрельба.
Я и проснулся от выстрелов. Худо-бедно сполз с кровати, но в комнате не было никакого оружия. На окнах решетки, а дверь надежна, как Форт-Нокс. Очень разумная предосторожность, когда у тебя в гостях человек, которого цапнул зараженный.
Так что мне оставалось только ждать.
Через час заглянула Лэрри, сказала, что два хвача пришли от дороги и пытались прорваться через колючую изгородь. Она измерила мою температуру, перевязала рану и ушла довольная.
Меня выпустили. Так что я посидел на лужайке, под теплым солнцем, правда, под присмотром пары вооруженных Куперов. Но я не в обиде. Тавиньо принес бутылку текилы. Поэтому писать не так-то просто.
Жизнь прекрасна. Словно и не было ничего в последние годы.
Больше не нужны солнечные очки. Лэрри довольна.
– Хочу провести экспресс-тест, – сказала она мне, помахав белой пластинкой.
– Не видел их с конца первого года, – осторожно заметил я.
– Мы нашли парочку в больнице Ричмонда.
– Не стоит.
– Он покажет почти стопроцентную вероятность, есть ли у тебя бешенство.
– А смысл? – пожал я плечами. – Если оно есть – я умру. Если его нет, ты потратишь ценный тестер. Все равно ты сделала все возможное, чтобы поставить меня на ноги.
– Ты большой упрямец! – Она, к моему облегчению, убрала пластинку в карман своих армейских штанов. – Наверное, именно поэтому ты и влез, чтобы нас спасти. Я чувствую, что обязана.
– Ты уже расплатилась. Вы все.
– Чем же?
– Общением. Скрасили мое одиночество.
Я не врал. И видел, что она понимает. Все мы бывали одиноки в новом мире по тем или иным причинам.
Одиночество. Порой оно становилось невыносимым. Особенно в августе, когда с океана приходили шторма и непогода. Я запирался в доме и надеялся, что ветер не разберет его на кусочки, а волны, которые захлестывали пляж, не заберут в пучину все, что останется.
Даже зимой, когда изредка налетал заряд мокрого снега, а от холода не находилось спасения, было проще.
Многие выжившие, оставшись одни, не выдерживали и накладывали на себя руки. Самоубийств в эти три года случилось не меньше, чем укусов зараженных. От страха, от безысходности, от потери близких или привычного мира.
От шока из-за случившегося.
Я перенес одиночество легко. Уж точно легче тех, кто вынес себе мозги. Да и одиночество это было довольно спорным. Рядом всегда находилась Мадлен.
Но я все равно скучал. По людям. Голосам. Общению. И вот наконец-то его получил. Десять дней я с ними. И начинаю чувствовать дискомфорт. Да что там! Я сдерживаюсь из последних сил и мечтаю только об одном – как можно скорее уехать.
Это буквально вопрос выживания. Большие группы людей, как бы добры они ни были к тебе, несут беду.
И привлекают внимание тех, кто теперь охотится на человека разумного.
– Завтра утром я уеду.
Лэрри чуть приподняла брови, но не стала убеждать, что я все еще не очень здоров.
– Есть причина для такой спешки?
Она была. Находиться рядом с людьми становилось невыносимо. Я уже почти что на пределе от такого количества общения. Но сказал иное.
– Я кое-кого оставил. Пора возвращаться.
– А я надеялась позвать тебя в Маунт-Митчелл. Там есть несколько отелей, куда в наше время никто не придет.
Я жил на берегу океана больше года, и туда тоже мало кто приходил. Но приходил. И это не доставляло никакой радости. Одни проблемы.
– Безопасных мест нет. Чем быстрее мы это поймем, тем больше будет шансов.
– И все же там безопаснее, чем здесь.
– Аппалачи не самое дружелюбное место для пришлых.
– Ты вырос на севере, Марвин. Здесь юг. В этой части гор менее суровый климат.
Я лишь покачал головой:
– И все-таки это горы. Может, зимой и нет ужасного мороза, но хватит и того, что есть. Высокая влажность, реки, ручьи, заболоченная местность. А когда в декабре ляжет мокрый снег, вы не почувствуете разницу с севером. Зима есть зима. И добыть еду в горах, когда надо шуметь, а зверя искать порой днями, пускай их и развелось в достатке, – тяжело. Лучше отправляйтесь на восток. Равнина и океан прокормят всех.
Она с сожалением хмыкнула и сказала с грустной улыбкой:
– Жаль, что ты не можешь.
Мне тоже было жаль. Но я понимал, что вместе с ними не стоит ехать. Пожалею. И они тоже. Хотя очень хотелось согласиться.
Одиночество – моя броня, пускай она и довольно ядовита.
Вечер. Я довольно много проехал и сейчас спрятал машину за Трентоном, в леске, на берегу Френч-Бранч. До Кротана рукой подать, но впереди в небо поднимается столб густого черного дыма, слышны выстрелы.
Я не рискну. К тому же рука точно свинцом наливается, и я все время потею. Лэрри, по доброте душевной, слишком много всадила в меня вакцины. Эффект у нее совершенно обратный. Чем больше этого яда в крови, тем мне хреновей. Я едва выжил, и организм до сих пор борется с последствиями.