Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 44)

Молчу вслед.

Я знаю.

— Я видел, что ей плохо, но она сказала: все в порядке, иди. И я ушел. Не потому, что поверил, а потому, что очень хотел поверить.

Длинные волосы по плечам — мерзлыми сосульками. Острые скулы, острый подбородок, острые локти и колени. Он весь такой — длинный и острый, как щепка. Сидит, уставившись в одну точку. Легкий запах спиртного, но паренек трезв как стеклышко. И почти так же прозрачен.

— Она долго болела. Ей то лучше было, то хуже. Но я и представить не мог, что однажды… — сжимает пальцы до морозного хруста. — Понимаете: первый раз решил отпраздновать солнцеворот с друзьями. Уже все приготовили, договорились… Я не хотел все пропустить, я… Решил ей поверить, хотя понял, что не все в порядке, что она обманывает… Я бросил ее, понимаете? Я — убийца! Нет, я хуже, потому что я бросил родную мать!

Голос срывается. Я все жду, что он заревет, как маленький, что будет размазывать слезы по щекам, и тогда можно будет подойти, укутать его пледом, обнять, погладить по голове — как маленького… Но он стоит, упершись локтями в стойку, натянувшись струной. Смотрит мне в глаза, ждет приговора. Слезы замерзают у него на ресницах.

— Я вернулся только на следующий день, уже под вечер. Она лежала в гостиной, а в руке у нее был стеклянный шар. Наверное, она пыталась меня позвать. Вы же знаете, как ведьмы это делают, да? Но она не смогла, не успела…

— Думаю, она звала не тебя.

Мальчишка не ожидал, что я таки заговорю. Застыл с открытым ртом. Я плеснула себе настойки, разом опрокинула стопку. Нужно было согреться. И сосредоточиться.

— Она знала, что это случится рано или поздно. Вы оба знали. Могли сидеть на диване в гостиной, охать и ждать, а могли жить — каждый как считал нужным. Твоя мать не хотела, чтобы вокруг нее ходили на цыпочках и жалели. Не хотела каждую минуту помнить о болезни. И лишать тебя юности, этого бесценного времени, тоже не хотела. Так что, думаю, она говорила с кем-то из своих. Или звала на помощь. Их, не тебя. И надеялась, что ты запомнишь ее не больной, не умирающей. А живой.

Он закрывает рот. Зябко ежится и кутается в свою куцую куртку.

— Я все время вижу ее, лежащую на полу…

— Это пройдет. — Стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. — Она прожила жизнь, принимая решения сама, до последнего. Просто бери с нее пример.

Отчего-то щиплет в горле, и самой хочется плакать, кричать… Видятся чьи-то глаза, широко распахнутые, и тонкие, посиневшие губы. Откуда это? Из чужих историй? Из ненарисованных сюжетов? Сглатываю судорожно. Нет, только не при нем. Нельзя.

На закрытой от ветра веранде бара мы пьем сладкий чай. Долго. И съедаем гору медового печенья. А потом я отдаю ему деревянный кулон с росписью: на раскрытых ладонях — горы, реки, леса… целый мир — в руках. Ни секунды не поколебавшись, парень вешает его на шею и замысловатым узлом завязывает кожаный шнурок.

Моя птица с крыльями цвета заката. Она выворачивается из-под кисти, хватает за пальцы. Что такое, почему? Неужели мне придется?..

Письма неподвижно лежат на углу стола и разговаривают. Друг с другом или со мной. Они ждут. Уверенно ждут, потому что знают: я не отступлюсь. Ради этой птицы, которая хочет выбраться из камня. А раз так — стоит ли откладывать?

Мне отчего-то страшно притронуться к конвертам, но когда я осторожно беру стопку — ничего не происходит. Не падает небо, не стучится в стены гроза. Просто умолкает тревожный шепот. Слышно только поезд в долине: тук-тук, тук-тук, словно сердце… Усевшись на пол посреди мастерской, я раскладываю конверты перед собой, веером. Строчки с именами, адресами расплываются перед глазами. Что ж… Достаю один конверт наугад: он истрепался и весь оклеен марками. А еще он мягкий, будто набит ватой. Осторожно вскрыв его, я вынимаю за уголок тонкий шелковый шарф, на котором цветут южные цветы и летят яркие птицы. Письмо оказывается там же. Стоит проморгаться — чернильные пятна складываются в ровные, уверенные строки.

«Здравствуйте! Я едва смогла узнать ваше имя», — пишет неизвестная мне женщина. Рассказывает, как решилась круто поменять жизнь и уехать на юг, куда лишь недавно провели ветку железной дороги и где не носят шляпок и кружевных блуз. «Теперь я занимаюсь любимым делом — расписываю шелк, часто езжу верхом»…

Феникс на камне бьет крыльями. Теперь мне хочется добавить в них немного лазури, как на расписном шелке.

Из второго конверта выпадает прямоугольник плотной бумаги. Портрет углем: женщина с маленьким ребенком на руках. У женщины бледное лицо с резкими чертами, я не узнаю его, но, приглядевшись, замечаю в вырезе ее блузки авантюриновый кулон: фигурка в развевающихся одеждах идет на свет. На обороте одноединственное слово: «Спасибо».

В перьях феникса мелькает серебро — холодное, словно горная речка.

Третье: «Работаю я там же, но мы с женой взяли под опеку сиротский приют. И знаете»…

Четвертое: «…все еще тяжело, но теперь я нахожу в себе силы…»

Птица рвется из камня, поднимает голову и вот-вот закричит.

Я читаю одно за другим: продолжения чужих историй, начало которых я не всегда могу вспомнить. Улыбаюсь, смеюсь. Смахиваю слезы.

А кисти танцуют над палитрой, и мой феникс оживает пламенем.

Вот размашистый, почти детский почерк: «если вам нужна будет помощь — только скажите!»

Вот убористый, мелкий: «так благодарна вам за тот разговор».

И мягкий, с круглыми, ровными буквами: «Возвращайся, Майя!»

Маргаритки у забора покачиваются, дорога льется рекой до горизонта, собирая ручьи дорожек и троп. Один ручеек стекает с угрюмой серой скалы. Выступ у вершины — будто морда горного тролля: он не кажется злым, просто задумчивым.

Ветер гонит перекати-поле, шуршит выгоревшей травой и легкой желтой пылью. Слышны в этом шорохе шаги — тех, кто шел туда, наверх, и не дошел. И тех, кто дошел, кто стоял на вершине, смотрел на далекий горизонт, а потом сделал один шаг — и не вернулся. Те, не вернувшиеся, шепчут голосом ветра. Те, не дошедшие, оставили здесь не жизнь — эхо шагов.

Она замирает у одинокого столба с прикрученным к нему почтовым ящиком: словно незримая нить натянулась и не пускает дальше.

Сидит в пыли на дороге. Рисует в ней чудищ, похожих на людей. И людей, похожих на чудищ. Оглядывается на дом: маленький и одинокий, но у него уютная веранда с резными столбиками, барная стойка, столы, массивные табуреты, плед, забытый на спинке кресла.

Прекрасное место, чтобы попивать виски, глядя на проезжающие мимо поезда и закат над холмами. Чтобы спрятаться ото всех и рисовать своих чудищ. Скала — она никуда не денется. А чудища просятся под кисть, и она не может им отказать, не имеет права. Здесь так хорошо, тихо. И, кажется, никого нет.

Шаги, пыль взвивается облачками над протоптанной дорожкой. Против солнца виден лишь силуэт.

— Нравится здесь? — спрашивает голос сверху.

Она кивает в ответ.

— Тогда оставайся.

Прежний хозяин уходит: не к скале — к городу. Потертые джинсы, взъерошенные волосы, куртка небрежно переброшена через плечо. Широкополая рыжая шляпа.

Майя долго смотрит ему вслед.

Айнур Сибгатуллин

Джинн, джинсы, джин, Джини и Джон

— Ты трус, Джон Слоу!

Вжимаю голову в плечи и пробираюсь к выходу из салуна. Господи, пронеси. Ты всегда помогал мне избежать встречи с этим мерзким ублюдком Бьюфордом Далтоном — помоги и сейчас. Пускай он напьется в хлам и набьет морду другому бедолаге. Мне и так перепало от его подручных сегодня днем у реки. Господи, только не сейчас. И тем более не при Джини.

— А ну стой на месте, паршивый сын мула! Я к тебе обращаюсь, черт возьми! — Голос Бьюфорда перекрыл гвалт пьяных ковбоев и игривые смешки проституток.

В салуне повисла мертвая тишина. Именно в такой тишине перед грохотом выстрелов рождаются легенды о ганфайтерах. Только какой из меня ганфайтер? Я всего лишь ковбой и не хочу ни с кем ссориться. Обычное желание честного работяги, превратившее мою жизнь в ад. Ибо ковбой может быть кем угодно — мерзким подонком и шулером, насильником и палачом, отцеубийцей и бандитом, забирающим последние капли воды на дне фляги из рук умирающего в пустыне гаучо. Господь по имени Смит и Вессон отпустит любой грех, кроме одного — ковбой не может быть трусом.

Люди вокруг меня расступились, образуя круг. Может, все еще обойдется? Через улицу офис шерифа. В окно я вижу, как Джек Сандерс покачивается в кресле-качалке, попыхивая сигарой. Он любуется закатом, держа винчестер на коленях. Отталкиваю зевак и распахиваю окно.

— Эй, шериф! Мистер Сандерс!

— В чем дело, ковбой? — цедит сквозь зубы шериф.

— В салуне сейчас может произойти… кровавое побоище! — Я показываю в сторону барной стойки, возле которой отираются бандиты Бьюфорда.

Шериф, усмехаясь, вынул сигару изо рта и пустил кольцо дыма.

— Кровавое побоище? С тех пор как мы загнали апачей в резервацию, я только и мечтаю, чтобы оно случилось. Только сдается мне, джентльмены, я еще долго не увижу нечто подобное. А свои проблемы с пьяным сбродом ты уж как-нибудь реши сам, ковбой.

— Но, мистер Сандерс, вы же представитель закона! Я прошу вас о защите, шериф!

— Закон защищает слабых — женщин, детей, стариков и калек. Ты кто из них, парень?

— Я…

— Эй, ты! — Огромная лапища Бьюфорда схватила меня за шиворот и швырнула об стену. — Я, кажется, звал тебя. А ты решил, что на старика Бьюфорда можно не обращать внимания? Неужто ты обрел смелость, Джон Слоу? А то мои ребята рассказали, как они отобрали у тебя пару седел, сняли сапоги и хотели стянуть джинсы, да уж больно стало тебя жалко. А ты, значит, безропотно им все отдал. Так это правда, мистер Слоу?!