Сергей Лукьяненко – Наша фантастика, №3, 2001 (страница 78)
Потом был маленький мальчик. Белокурые волосы обрамляли его светлое лицо. Он был красив, гораздо красивее Профессора, хотя родился на два года позже. Его красота причиняла старшему брату острую боль, и тот мстил младшему, часто и без всякой причины обижая его. Они оба знали, почему светловолосый Отто вдруг сорвался с крыши пивоваренного завода, сломав позвоночник и испачкав кудри кровью и мозгом. Но Отто все же смотрел в глаза старшего брата и просил. Он не держал зла, но Профессору было наплевать на его прощение. Даже мертвый мальчик был красивым и светлым, и привычная злоба душной волной ударила ему в лицо.
Потом была девушка. Профессор уже не помнил ее имени. Она была студенткой в одной из групп, где он вел занятия по атомной физике, и ее восхищенный близорукий взгляд мешал сосредоточиться на учебном материале. Неприятно вспомнился жесткий и холодный стол в лаборатории, когда он набросился на нее, решившуюся говорить о любви. И болезненный бурный коитус сквозь стоны и закушенные губы. И испачканный кровью халат, и необходимость говорить что-то ей, рыдающей задушенным прерывающимся голосом. А потом была речь о его взглядах на жизнь. И он безжалостно втоптал в грязь нелепые розовые слюни, а рыдания медленно затихли, и лишь застывшая в покрасневших глазах боль портила программное выступление.
Известие о ее смерти вызвало у него приступ страха — липкого, обессиливающего. Но все обошлось. От ее глупого идеализма все же была некоторая польза: она не упомянула его в своей предсмертной записке. Страх отступил, но долго потом он просыпался от острой боли в шее, и похолодевшие пальцы судорожно хватали несуществующую веревку.
Девушка тоже просила. И с ней вместе просили тысячи людей, уже умерших и еще не родившихся. Просили звери и птицы, рыбы и насекомые. Просили странные существа, похожие на иллюстрации к детским сказкам, и еще более странные, ни на что не похожие.
Но звери всю жизнь оскорбляли его обоняние, а птицы позволяли себе гадить на новое пальто. Рыбы безмозгло разевали немые рты, забитые противной слизью, насекомые же, напротив, жужжали и кусались, часто надоедая бестолковыми перемещениями и редко радуя своими раздавленными тушками. Человечки из детских книжек не существовали по определению, а иные существа не существовали тем более.
Звери шарахнулись от злобного удара трости, птицы разлетелись от раскаленного свинца, смертельной рвотой исторгаемого охотничьим винчестером. Гномы и эльфы, феи и хоббиты утонули в презрительном плевке. А люди, безмозглые и опять что-то требующие, в очередной раз натолкнулись на ледяной кокон высокомерия и фанатизма…
И тогда зазвучали небесные трубы, и отброшенный к стене Профессор увидел в невообразимой высоте ослепительное лицо существа настолько высшего, что не было никакой возможности сомневаться в факте его существования. И пел миллионоголосый хор, как будто само пространство звучало огромным, божественно прекрасным музыкальным инструментом.
И дрожащий первым в жизни священным трепетом, Профессор со слезами и болью в костлявых коленях узнал, что все участники Проекта согласны медленно завести работу в тупик. И что немецкая группа уже сумела запутать Рейхсканцелярию, и у Гитлера бомбы не будет.
Он узнал, что русская группа, неожиданно близко подошедшая к успеху, с риском для жизни свернула в сторону, и у Сталина тоже не будет бомбы.
И он почти уже примирился с необходимостью заморозить Проект, когда небесный хор вдруг отдалился, отброшенный свистом и воем. А потом в небе разлилось лиловое сияние, и черные крылья взметнулись над половиной мира. И в мире стало тесно, и скрестились две воли, и закипели две энергии запредельного могущества и силы. А Профессор очнулся, мокрый от пота и слез и понял, что еще не умер.
Преодолевая страх, он прокрался к холодильнику. Виски обожгло горло, противная слабость не давала стоять. Но он уже знал, что будет работать до конца.
Он работал. Работал, несмотря на косые взгляды коллег и ночные посещения. Он избегал бывших друзей и напивался пьяным каждую ночь.
Эхо взрыва близ Аламогордо наполнило его торжеством. Он чувствовал себя единственным верным слугой Прекрасной Феи. Царица Точного Знания улыбалась ему загадочной улыбкой и чего-то ждала.
Через двадцать дней выяснилось, чего.
Хиросима…
Нагасаки…
У Прекрасной Феи были пустые глазницы и мертвый оскал гнилых зубов.
Профессор помнил гробовую тишину аудитории, где докладывались результаты…
В эту ночь спиртное не помогло, и ему пришлось глотать снотворное. Таблетку за таблеткой. До самой Арканы.
Медленно и неотвратимо проваливался он в толщу материи, и дьявольский хохот сотрясал оставленное на Земле тело.
И когда Блюстители Кармы вонзили в него свои безжалостные острия, он понял, что совершил Преступление. Преступление против Эволюции.
Да и мог ли не понять?
Федор Чешко
ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ В МИРЕ АНГЕЛОВ
Кондиционеры (а их в этом просторном кабинете было аж три) почему-то не работали; в распахнутые окна ломились кленовые ветки, тронутые уже первым намеком на осеннюю желтизну, и дух перегретой солнцем пыльной листвы нелепо и странно мешался с тем своеобразным запахом, который невесть отчего поселяется в любом учреждении, хоть как-то связанном с медициной.
Профессор снял и повесил на спинку кресла пиджак, до полной фривольности ослабил галстучный узел. Но легче не стало. И попытка высунуться как можно дальше в окно тоже не принесла облегчения. Оттуда, из-за толстого полога неухоженной и неопрятной листвы, не проникало ни малейшего шевеления воздуха. Правда, какое-то движение снаружи все же имелось. Откуда-то издали внезапно накатил слитный многоногий топот, и из еще более дальнего далека принеслось: «Минимум две инъекции, слышите? И фиксатор обязательно! Скорей!»
Тихий шелест раздвигающихся дверных створок вынудил профессора отвлечься от отзвуков явно нештатной ситуации, происходящей где-то в недрах уникально-передового санатория.
Вошедший молодой человек («молодой» — это, конечно, с точки зрения профессора, причем именно конкретного) был просто до неприличия элегантен и свеж — в такую-то жару! Безукоризненно стерильный медицинский халат, аккуратно подстриженная бородка клинышком… очки в вычурной замысловатой оправе… и папка в руках тоже вычурная, с какими-то замысловатыми пряжками…
— Добрый день. — Голос вошедшего был вполне под стать его внешности. — Главный врач приносит свои извинения, но он, к сожалению, лишен возможности оказать вам должное внимание и почтение. У нас, видите ли, непредвиденные осложнения в особом блоке…
— «Особый» — это, вероятно, для буйных? — с некоторым ехидством осведомился профессор, пожимая крепкую прохладную руку.
— Н-ну, как вам… — Свободные от бороды участки щек молодого человека слегка зарделись. — В общем, конечно, да. Чаю? Кофе? Или, может быть, коньяку?
— По нынешней погоде предпочел бы чего-нибудь холодного и безалкогольного.
Относительно молодой бородач с готовностью отступил на пару шагов и крикнул в разъехавшиеся при его приближении двери:
— Будьте любезны, минеральную воду и лед!
— Ну ладно. — Профессор неторопливо уселся в кресло, спинка которого уже была оккупирована его пиджаком. — Главврач занят — и ну его к монахам. Надеюсь, я приглашен не ради оказания мне знаков внимания, а действительно для серьезной консультации. Итак… э-э-э… а вы, собственно, кто?
— Я, собственно, лечащий врач того самого «затруднения», из-за которого мы сочли возможным побеспокоить вас. Конечно, ничего особо экстраординарного не отмечено, аналогичные случаи широко описаны в литературе, но что-то тут… Вот здесь у меня история болезни. Хотите ознакомиться сейчас или, может быть, отдохнете с дороги?
Вместо ответа, профессор требовательно протянул руку. Его собеседник торопливо выхватил из папки тонкий пластиковый файл.
Снова зашелестела дверь, впуская хорошенькую девицу (ноги в три четверти общей высоты, халатик на полладони ниже тазобедренного сустава и, наверное, на столько же длиннее юбки). Пока сие очаровательное явление сгружало на стол с принесенного подноса сифон, полоскательницу со льдом и бутылку некоей розовой жидкости, вопреки давешней просьбе гостя явно не являющейся чем-то безалкогольным, профессор углубился в чтение.
Занятие это, похоже, оказалось весьма увлекательным. Даже когда пришлая барышня очень низко нагнулась над столешницей и приблизила свое декольте чуть ли не к самому лицу именитого консультанта — даже тогда означенный консультант удостоил приближенное лишь рассеянным мимолетным взглядом. И вслед барышне он тоже глянул лишь мельком, хотя она, завершив разгрузку подноса, не ушла, а прямо-таки утанцевала, соблазнительно раскачивая всем, чем только могла.
— Я не понимаю, — сказал, наконец, профессор, не отрываясь от чтения, — это медицинский документ или беллетристика?
— Это документ. — Лечащий врач заложил руки за спину и, чуть ссутулясь, принялся неторопливо бродить из угла в угол. — Видите ли, больной и поступил-то к нам в очень тяжелом состоянии, а теперь…
— Простите, — перебил профессор, — это что же, записано с его слов?
— Нет, не со слов. Это записано им лично. Он сам так захотел: если, видите ли, он будет рассказывать, его станут перебивать и запутают. А так… — Врач прекратил бесцельные блуждания по кабинету, подошел к столу, уперся кулаками в гладкий полированный пластик. — Он не спит. У нас он уже пятые сутки, и неизвестно, сколько времени лишал себя сна прежде.