Сергей Лукьяненко – Наша фантастика, №3, 2001 (страница 44)

— Тебе следует вымыться, Лазарь, — с усмешкой заметил Назаретянин. — Погода нынче жаркая, а ты как-никак четыре дня пролежал Мертвым. Даже сестры брезгуют к тебе прикоснуться, настолько от тебя смердит.

Сам я не чувствовал никакого запаха, но готов был поверить Назаретянину — за четыре дня протухнет любой кусок мяса, даже если прежде он назывался человеком.

Должно быть, слова Назаретянина задели Марфу, потому что она тут же подбежала ко мне и, схватив за локоть, повлекла в сторону, где находился наш дом.

— Пойдем, пойдем, Лазарь, — негромко приговаривала сестра. — Ты вымоешься, переоденешься в свежую одежду, и все снова будет как прежде…

В последнем я как раз очень сильно сомневался. Но я молча следовал за сестрой, не решаясь ничего возразить. Да и что я мог сказать ей, если она, в отличие от меня, не имела представления о том, что такое смерть?

Раздевшись, я, прежде чем забраться в бадью с горячей водой, которую приготовили для меня сестры, тщательнейшим образом осмотрел свое тело. Все оно было покрыто синими и фиолетовыми трупными пятнами на внутренних поверхностях бедер и в низу живота — в тех местах, где уже начался процесс разложения — пятна имели зеленоватый оттенок.

Наверное, лицо мое было покрыто такими же отвратительными пятнами. По счастью, медное зеркало, которое я взял с полки, придавало всему, что в нем отражалось, желто-коричневые тона. Единственное, что я мог сказать, взглянув на себя в зеркало, так это только то, что вид у меня был осунувшийся: глаза запали, нос заострился, щеки обвисли.

Забравшись в бадью, я не почувствовал прикосновения воды к своему телу. Я не мог сказать, насколько вода горячая, поскольку кожа моя вообще ничего не чувствовала. Возможно, это может показаться странным, но меня вовсе не пугала и даже не удивляла бесчувственность собственного тела. Я был мертв, а мертвый не должен ничего ощущать.

Чтобы еще раз убедиться в том, что это не сон, я взял шило и, подняв над водой ногу с почерневшими ногтями, вонзил его в стопу. Острое шило проткнуло стопу насквозь, но при этом я не почувствовал ни малейшей боли, а из раны не появилось ни капли крови.

Усмехнувшись, я воткнул шило в край бадьи и принялся мыться. В конце концов, если мне предстояло снова жить среди людей, то и выглядеть я должен был как человек, а не как живой мертвец.

Поскольку я не мог чувствовать исходящий от меня запах гниения, я старательно тер себя мочалкой, снова и снова ныряя с головой в воду. Во время одного из таких погружений я с некоторым удивлением понял, что могу находиться под водой сколь угодно долгое время, потому что, как и всякий мертвец, не испытывал потребности дышать. Мне нужно было набрать воздуха в грудь только в тот момент, когда я собирался что-либо сказать.

Решив, что уже смыл с себя весь трупный запах, я попытался оттереть и пятна на коже. Я старательно тер мочалкой большое темно-синее пятно на левом предплечье до тех пор, пока с руки не начала слезать кожа.

Выбравшись из бадьи, я обтер свое ужасное тело, оделся в чистые одежды, приготовленные сестрами, перевязал руку полоской белой материи и, расчесав волосы, вышел к сестрам.

По тому, как напряглись их лица и опустились уголки губ, я понял, что от меня по-прежнему смердит.

— Ты превосходно выглядишь, Лазарь. — Губы Марии расплылись в натянутой улыбке. — Но…

— Что?

Не знаю, что увидела сестра в моих мертвых глазах, только лицо ее внезапно сделалось белым, как саван. Дернув подбородком, словно пытаясь проглотить застрявший в горле кусок, Мария опустила взгляд к полу.

— Ты был мертвым четыре дня, Лазарь, — тихо произнесла она.

— Я и сейчас мертв, — спокойно ответил я сестре.

Мой голос скрипел и скрежетал, точно мельничные жернова, перетирающие крупный речной песок.

— Нет-нет, — быстро затрясла головой Мария. — Иисус воскресил тебя к жизни.

— Он заставил мой дух вернуться из Небытия, — возразил я сестре. — Но я по-прежнему мертв, — я слегка развел руки в стороны. — И я не понимаю, зачем он это сделал.

— Он совершил великое чудо, прославляющее Бога, Сыном которого он является, — ответила на мой вопрос Марфа.

Взгляд ее при этом сиял так, словно в нем отражался тот самый Божественный Свет, о котором так много говорит Назаретянин.

— Может быть. — Я решил не спорить с сестрами. — Но мне от этого не легче.

— Иисус сказал, что тебе потребуется какое-то время для того, чтобы вернуться к нормальной жизни, — сообщила мне Мария.

— А он, часом, не сказал, когда от меня перестанет вонять? — с усмешкой поинтересовался я.

— Иисус сказал, что мы должны верить, — смиренно склонила голову Мария.

— Верить? — Я снова не сумел удержаться от усмешки. — Он считает, что если я буду верить, то мое тело перестанет гнить?

— Ты снова жив, Лазарь…

— Я по-прежнему мертв, сестра. Разве ты не чувствуешь, как от меня смердит?

— Тебе просто нужно будет еще раз как следует помыться, — сказала она. — А пока тебе поможет это. — Сестра протянула мне кувшинчик с благовониями.

— Откуда у тебя это? — удивился я. — Благовония стоят немалых денег. Или за те четыре дня, что я был мертв, жизнь стала иной?

— Эти благовония велел передать тебе Иисус, — сказала сестра. — Он знал, что первое время у тебя могут возникнуть проблемы.

— Он всегда и обо всех проявляет заботу, — тут же добавила Мария.

Я не стал спорить с сестрами. Просто скинул с плеч хитон и опустил его до пояса, позволив им умастить мое разлагающееся тело благовониями.

После того как запахи лаванды, шафрана и мира заглушили вонь гниющей плоти, я снова надел хитон и сел к столу.

— Ты, должно быть, ужасно голоден, — с доброй материнской улыбкой посмотрела на меня Марфа. — Ты ведь не ел целых четыре дня.

В этом она ошибалась. Глядя на блюда, которые в нашей семье подавались на стол разве что только на Пасху, до которой оставалось еще шесть дней, я не испытывал ни малейшего желания что-либо съесть. Мертвые не нуждаются в пище.

Чтобы не обидеть сестер, я проглотил пару маленьких кусочков маринованной рыбы и ломтик вареного мяса. Еда не доставляла мне удовольствия, поскольку я не чувствовал ее вкуса.

Надеясь избавиться от сухости в горле, я выпил большую чашу воды с лимонным соком. Вернее, не выпил, а, запрокинув голову, влил воду себе в горло.

Влага во рту держалась всего пару минут. После этого язык мой снова превратился в сухое мочало, а выпитая вода стала распирать живот с такой силой, что мне пришлось выбраться на двор.

Выбежав за порог дома и забежав за угол, я обхватил живот руками и согнулся пополам, почти коснувшись головой земли. Вода потекла из меня через рот и нос. Вместе с ней через горло выскользнули и те кусочки пищи, что я проглотил.

Освободив желудок, я вновь вернулся к сестрам.

— Все в порядке? — спросила Мария.

Я улыбнулся и снова присел к столу. Но ни есть, ни пить я уже не стал.

— Сегодня жители Вифании готовят Иисусу вечерю, — сказала Мария. — Он хочет, чтобы и ты на ней присутствовал.

— Я никуда не пойду, — покачал головой я.

— Вечеря устраивается по случаю твоего воскрешения, — с укором посмотрела на меня сестра. — Если ты не явишься на нее, как после этого станем мы смотреть людям в глаза?

В этом Мария была права. Мне-то, поскольку я был мертв, не было никакого дела до того, что станут думать и говорить обо мне люди. А сестрам жить среди них, даст Бог, еще не один год.

— Хорошо, я приду на вечерю.

Перед тем как выйти из дому, сестры еще раз умастили мое тело благовониями. Стоя перед ними обнаженным по пояс, я обратил внимание на то, что трупные пятна на моем теле сделались еще больше и насыщеннее по цвету. Это означало, что вскоре никакими благовониями невозможно будет перебить мерзкий смрад, исходящий от моего разлагающегося тела. Но сестрам я ничего говорить не стал. Пусть до времени тешат себя надеждой, что их умерший брат снова вернулся к ним.

Вечеря была устроена в саду за селением, в котором росли смоквы и лимонные деревья. Когда мы с сестрами подошли к поляне, все приглашенные были уже на месте. Для обычных гостей на траве были расстелены вышитые покрывала. Назаретянину же с его учениками были постелены ковры. Вокруг поляны толпились простые люди, не приглашенные к столу. Среди них были как мои бывшие односельчане, так и жители близлежащих селений, которые, услышав о чуде, совершенном Назаретянином в Вифании, поспешили сюда, чтобы собственными глазами увидеть восставшего из мертвых.

Завидев нас, Назаретянин приподнялся на локте и призывно взмахнул рукой:

— Иди сюда, Лазарь! Здесь для тебя оставлено место!

— Иди, — тихо шепнула мне Мария. — Сын Божий зовет тебя.

И снова я не стал спорить с сестрами. Оставив их, я подошел к тому месту, где возлежал на ковре Назаретянин. Поджав ноги, он освободил место, чтобы я смог присесть.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Лазарь? — улыбнувшись, негромко спросил он.

— Как и должен чувствовать себя покойник, — так же тихо ответил я.

Назаретянин усмехнулся и пригубил кубок, наполненный красным виноградным вином.

— Зачем ты это сделал? — спросил я у него.

— Во славу Божию, — ответил Назаретянин, поставив кубок на землю рядом с собой. — Я есмь воскресение и жизнь. Верующий в меня, если и умрет, оживет.

— Но я-то в тебя не верю, — сказал я.

Назаретянин даже бровью не повел.