Сергей Лукьяненко – Лигр (страница 66)
Я – дура влюбленная. И, как ни странно, мне это нравится. Невозможно поверить, что только три месяца назад все было совсем по-другому.
Спросите меня, как за это время длинноносый и косолапый Иржик сумел добраться до самой моей сердцевинки – не смогу ответить.
Только я точно знаю: если Иржика кто-нибудь обидит – я ему голову оторву. По-настоящему оторву. Я теперь каталитический маг, я сумею.
Мы всегда вместе. С утра спешим в Академию, где знаменитые маги только качают головой, проча мне блестящее будущее. И там я получаю очень приличную стипендию. Прошли те времена, когда мне приходилось экономить на чулках.
Я могу поднять ураган. И могу его унять одним движением руки. Могу вызвать ветер, который надует паруса целой флотилии. Я могу сдвинуть гору. Я даже могу, наверное, заставить землю крутиться в другую сторону. Но только этого делать нельзя.
Господин Долгоносик получил медаль «За заботу о молодежи». О нем писали газеты, и теперь у старого мага нет отбоя от посетителей. А Иржик в знак благодарности починил Долгоносику крыльцо. Потому что он добрый и обо всех помнит.
Днем и вечером мы тоже не расстаемся. Выбираем яблоки на базаре или идем в зверинец глазеть на тигров и слонов, обедаем в трактире или просто лежим в парке на лужайке и смотрим, как плывут облака.
И держимся за руки. Или Иржик меня целует, и тогда небо падает на землю. И я тону в синем океане.
Сегодня я надеваю новое платье. Портной как раз закончил его к Празднику Дня Усекновения, как и обещал. Долго верчусь перед зеркалом, расправляя оборки, а потом выхожу из дома. Иржик будет знакомить меня со своим лучшим другом Пишом.
Мы встречаемся в кондитерской на главной площади, и – сюрприз, сюрприз – я приду туда невидимой. Научилась буквально только что. Еще никто не знает. Я просто растворяюсь в воздухе, и все.
Город пахнет праздником, как новогодний торт – корицей и ромом. От этого запаха кружится голова, а тело становится легким, невесомым. Кажется, стоит только подпрыгнуть, и я взлечу в воздух.
Люди вокруг торопятся закончить последние приготовления. Комедианты на наспех сколоченных подмостках расставляют декорации, фонарщики доливают масло в фонари, протирают стекла обшлагами рукавов. Городская стража, улыбаясь в усы, развешивает на стенах домов и оградах гирлянды из цветов и бумаги. Маленькая девочка на щербатом крыльце тщетно пытается надеть на шею лохматому псу гофрированный воротник Пьеро. Хитрый пес мотает головой и, так же как и стражники, улыбается в усы.
Пробираюсь между столиков, стараюсь никого не задеть. Вот они, Иржик с Пишом, самые здесь видные. Даже странно, что на них никто не оглядывается. Подхожу совсем близко. Вот сейчас я…
– Понимаешь, – продолжает Иржик начатый разговор, – она, конечно, относится ко мне совсем хорошо. Только и у меня намерения самые серьезные. Я жениться хочу. Я ее, знаешь, как уважаю? Ганка будет знаменитым магом. И моя обязанность ей помогать. Мы с ней теперь все время должны быть вместе. Иначе я ее просто подведу.
– А Олица? – спрашивает Пишта.
– А с Олицей я поговорил уже. Она все понимает, – вздыхает Иржик. – Не делай из меня мерзавца. Ну не могу я от такого шанса отказаться. Мы с Ганкой такая сила! И чем больше вместе, тем сильнее становимся. Ганка очень хорошая! И потом, уважаю я ее, понимаешь?
Мне кажется, что сейчас меня вывернет наизнанку изъеденными внутренностями: разбитым сердцем, кровоточащей душой, и заодно недавно съеденной булочкой со взбитыми сливками.
Не помню, как оказываюсь на улице. Знаю одно: мир рухнул и насмерть придавил меня под обломками.
Пытаюсь вздохнуть, но не могу. Я задыхаюсь, лицо горит, перед глазами становится черно, земля плывет под ногами…
От тяжелой пощечины голова откидывается назад. Холодный вечерний воздух обжигает легкие.
Передо мной стоит высокий худой старик с кожистыми красноватыми веками без ресниц.
– Что мне делать? – спрашиваю я.
Старик пожимает плечами, отвечает чуть помедлив:
– Это не по моей части, девочка. На свете мало магов, но еще меньше людей, которые точно знают, как им быть.
– Я не хочу жить!
– Ничем не могу помочь. – Старик обходит меня, как растущий на дороге куст бузины, и направляется в трактир напротив.
Я не куст. Я Ганка. И мне плохо!
Старик, будто услышав мои мысли, оборачивается.
– Завтра будет легче, – говорит он и заходит в открывшуюся дверь.
Я поворачиваюсь и бегу, на сколько хватает сил.
Дома, запыхавшаяся и заплаканная, забираюсь с ногами на кровать и пытаюсь собраться с мыслями.
Прижимаюсь лицом к подушке в сиреневой наволочке. От нее немного пахнет фиалковым мылом, моим любимым. Иржик теперь моет им голову.
Я люблю Иржика. А он меня уважает. И еще есть какая-то Олица.
Если я не выставлю Иржика сегодня за дверь, то он меня будет уважать еще лет пятьдесят, а то и больше.
Не хо-чу!
На душе расплывается грязная, бурая лужа в бельмах пузырей. Еще немного, и я в ней утону.
Но если выставлю – останусь и без Иржика, и без магии.
Вон там, на столе, лежит приглашение на летнюю ассамблею Академии.
Живут же люди вместе и так, без всяких чувств. И хорошо себе живут. Без проблем.
Лужа на душе противно чавкает.
Нет, не хо-чу!
– Ничего, цаца какая, потерпишь, – вступает в тишине внутренний мой голос. – А то рот раззявила. Поешь как идиотка: все хорошо, все прекрасно. А все хорошо и прекрасно не бывает. Даже дети малые об этом знают. Иржик ведь тебя бить не будет, как некоторые мужья. Наоборот, всю жизнь будет пылинки сдувать. Он без тебя никто. Но и ты без него никто. А два никто – это уже один кто-то. Вытри нос, малахольная. А рот закрой. Ты нигде не была и ничего не слышала. Поняла?
Хочу крикнуть: «Не поняла! Нет!»
Только с губ не может, не желает сорваться ни одно слово. Даже очень плохое…
Иржик приходит через час, открывает дверь, смотрит на меня с тревогой.
– Что-то случилось?
– Ничего, – отвечаю я. – Кажется, простыла немного.
– Сбегать в аптеку за пилюлями? – заботливо предлагает Иржик.
– Не думаю, что поможет. Ничего, поболит немного и пройдет. Завтра будет легче.
Во всяком случае, я на это очень надеюсь.
Как-то раз, много лет спустя, в сопровождении пышной свиты мы с Иржиком побывали в Ферезах. Я прочитала там новое заклинание. Чтобы в моем родном городе наконец рождались сыновья.
Но в Ферезах все равно продолжают рождаться одни девочки.
Ключик и замочек. Тут много тонкостей. Прав был Долгоносик. Может, он все же был учеником великого Луаяна?
Максим Тихомиров
Пусть всегда
Все, во что мы верим, – существует.
1. Водка
На проходной его ждали.
Двое в штатском: пальто с полами до пят, лаковые, не по сезону, штиблеты, федоры с опущенными полями. Тот, что повыше, сразу спросил напрямик: такой-то и такой-то? Он потупился, горестно вздохнул. Кивнул, сознаваясь. На душе стало пусто, легко и отчего-то очень светло, словно отряхнул наконец совесть от застившей свет, подобно угольной пыли, нечистоты. Больше можно было не притворяться, быть, пусть и недолго, тем, кто ты есть. От осознания этого сами собой расправлялись ссутуленные плечи и распрямлялась угодливо согбенная, как того требовала роль, спина. Странное, давно позабытое чувство. Позабытое, к счастью, не до конца…
Показал фальшивый аусвайс; аусвайс забрали, взглянув лишь мельком; обиднее всего было то, что сразу же отняли – без применения силы, но так уверенно, что и язык не повернулся возразить – мешок со всем содержимым; внутрь даже не заглянули – просто швырнули в кусты за краем бетонированной площадки перед заводоуправлением. Мешок влажно всхлипнул напоследок и закувыркался в темноту, позванивая дюралем и медью.
Пускай, подумал он, чего теперь жалеть… Жалеть, если разобраться, было о чем. О многом можно было жалеть, но сейчас такой роскоши он не мог себе позволить, а потому прогнал прочь мысли, которые могли сделать его слабее. Это у него пока все еще получалось хорошо – прощаться, прогонять и забывать.
Его деликатно, но крепко взяли под локти и, попутно обыскав с вежливой ненавязчивостью профессионалов, повлекли к служебного вида черной машине с бесконечно длинным капотом. Под капотом рокотал мощный мотор. Усадили на задний диван, прижались плечами так, что не вскочить. Третий, тоже в шляпе, обернулся с водительского места: можно? Было можно; машина мягко тронулась с места и, буравя стену мокрого снега прожекторными клинками фар, покатила по влажно чернеющему асфальту прочь от заводской ограды.