Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 196)
— Хлебни, майор.
— Штаб-майор, — поправил он меня.
— Уже полный майор, — сказал я. — Завтра Динуат подпишет указ.
— Служу Отечеству.
— Да. Только знает ли об этом Отчество?…
— Какая разница, — сказал Лимон. — Главное, я знаю.
Чак
Наверное, самое скучное — рассказывать, как я приходил в себя. Тем более что делал я это — в смысле, приходил — раз тридцать. Или больше. Потом снова проваливался в сон — к счастью, совсем без сновидений. Куда-то меня несли, потом везли, кто-то склонялся надо мной, подносил к лицу зеркальце, я в нём не отражался… Ладно, проще считать, что я встал, увидел Динуата — а потом сразу очнулся в родном доме. Я ещё не открыл глаза — а поом, когда открыл, всё равно ничего не увидел, — но сразу понял, что это мой старый дом.
Наверное, по запаху. Его невозможно изменить.
И тут я уснул снова, но уже совершенно нормальным счастливым сном. И что-то видел во сне — хорошее и сумбурное. Видел дядю Ори, живого и в полном уме. Он сидел на нашем плоту в жилете спасателя. Кстати, получается, сто он фактически спас отца и Альку. Они поехали обиходить его могилку — ну, ту, в которой будто бы похоронен Поль, — и тут случился весь этот джакч с помутнением, газовыми бомбами и революцией… Когда они вернулись… но нет, это очень суровая история. Но Яррики — они такие. Справились как-то.
Проснулся я от влажного прикосновения ко лбу. Открыл глаза. Отец сидел рядом и протирал мне лицо тряпочкой. Я схватил его руку…
Ой, нет. Я хотел схватить его руку, но промахнулся. Я весь был как отсиженный. Вернее, отлёженный. Вот сейчас побегут мурашки, и будет больно.
— Сыночек! — ахнул отец. — Сыночек, наконец-то! Ты меня узнаёшь?
— Папка, — сказал я, — конечно, узнаю!
Язык тоже был отсиженный, и что у меня там получилось на самом деле, не знаю — да и наплевать, Мойстарик меня понял!
— Лайта! — закричал он, — беги сюда! Зови мать!
Он вскочил и уронил на меня миску с водой.
Я заворочался и попробовал сесть. Ну, сесть сразу не получилось, но на локтях я приподнялся.
— И Лайта здесь? — получилось уже получше.
— И Лайта здесь! И все здесь!
Каким-то полотенцем он пытался промокнуть с меня воду.
Первой в дверях показалась Алька, ахнула, прижала руки к сердцу. Потом появилась Лайта. Она была в переднике, а руки по локоть в муке, и я тут же сам стал весь в муке, а от Лайты пахло сладко-сладко, и я смеялся и тоже пытался её обхватить неуклюжими ещё руками, и не знаю, в чьих слезах было всё моё лицо, и я почти ничего не видел. А потом Лайта оторвалась от меня, обернулась и позвала:
— Киш!
Я отёр глаза и увидел, что Алька держит за плечи длинную худую девочку с огромными глазами и почти без волос на голове. Увидел бы где-нибудь — не узнал бы…
— Кошка… Кошка!
— Подойди к отцу, — сказала Алька и подтолкнула её.
Как-то очень ломко и неуверенно Кошка подошла — и обхватила меня своими тонкими длинными ручонками, и вся изогнулась, чтобы прижаться…
И тут я заревел в голос. Ну, слабый я ещё был, нервов никаких. И все, по-моему, заревели тоже.
Вот так начался этот день.
«Чаки, белобрысый брат мой! Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь, дела здесь обстоят не лучшим образом, и сегодня Динуат окончательно решил уходить. Мы устроили общее собрание народа — нас набралось двадцать семь человек, включая младенца, — и все сказали, что раз уж связали свою судьбу с изгнанным Императором, то и будут следовать за ним, куда он поведёт, а там — как решат Создатель, Хранитель и Вершитель. А с ними духи гор и демоны Долины. Я думаю, числом их совокупно будет больше, чем нас всех, включая младенца. Динуат объявил, что лично он идёт к тому месту, где исправляются ошибки и откуда никто не возвращается, и все согласились. Так что — не поминай лихом. Может, действительно удастся что-то исправить? Кто хотел в Пандею, ушли в Пандею. Надеюсь, им там будет хорошо. Кстати, ты не поверишь, но двое пандейцев остались с нами. Твой знакомый фельдфебель и один научник. По-моему, ты его не знаешь. Наши научники тоже благополучно выбрались, я разговаривал по рации с Зорахом — там у них в департаменте взрывы мозгов, ликование и учёные баталии с применением тяжёлого оружия. Научники — страшные во гневе люди (кстати, раньше я думал, что это преувеличение, но теперь постиг на собственной шкуре). Ах да, ты ведь не знаешь всего: эти наши научники, из экспедиции, нашли причину, по которой люди были чувствительны к излучению — одни как джакнутые, а другие как выродки. Я думаю, Рыба хотела вынуть и твой мозг, чтобы покрасить его этой синей краской и посмотреть, а с чего ты был такой
Это письмо тебе передаст человек Зораха. Он нормальный, просто так выглядит. Зорах сказал, что в случае чего ты можешь связаться с ним, он поможет, если будет на месте и если будет в силах. На обороте — его телефоны в столице.
Всё, надо идти. Обнимаем тебя, а Рыба ещё и целует. Я пока цветочки поразглядываю.
Да, когда увидишь Лайту, скажи, что я прошу прощения за тот случай. Она знает, какой. И что я её люблю, дуру толстую. Так и скажи. Пусть она тебя побьёт, раз я далеко.
Альке я уже написал. Не выпрашивай у неё почитать, там для тебя ничего нет.
Всегда твой: Дину, князь пандейский.
Рыба говорит, что она тоже вся твоя. Не понял.
Может, и увидимся. Вдруг эта штука, которая исправляет ошибки, как-то так сработает, что…
Всё, труба зовёт. Обнимаю.»
«Папка, дорогой мой и любимый! Прости за всё. Иду исправлять ошибки. Вдруг получится?
Твой никчёмный сын.»
— Ты уже выучил наизусть, — сказала Лайта.
— Да, — согласился я. — Всё равно… Слушай, а Кошку действительно пришлось выкупать… ну, тем, что в подполе?
— Нет, — сказала Лайта. — Разве же отец что-нибудь отдаст?
— А тогда как?…
— Кошку привезли вместе с письмами. Такие очень неприятные люди… как злодеи из довоенных книжек. Злодеи или шпионы. Но вот — привезли…
— Значит, всё хорошо?
Лайта помолчала. Дольше, чем обычно.
— У мамы опухоль. Доктор сказал — уже поздно оперировать…
Алька была Лайте не мать, а кормилица, но иначе как мамой Лайта её не называла. Как и Мойстарика — никаких имён, только «папа».
— Подожди, постой… Надо отвезти её в Столицу, там врачи не чета гарнизонным…
— Это Акратеон сказал. Специально приезжал, я просила…
— Так, — сказал я. — Так…
Теперь мурашки бегали в мозгу, тоже изрядно отсиженном.
— А он уже уехал?
— Конечно. Это ещё было, когда ты… ну…
— Лежал бревном. Так. Так-так-так… Ну-ка, соображай, умная-прелестная — кто из твоих подруг умеет переливать кровь?
Князь
На вторые сутки Шило признался, что, наверное, сбился с пути — ещё там, в кратере, на тропе. И что мы нырнули в другой туннель. Который не ведёт к Месту, Где Исправляются Самые Страшные Ошибки. А ведёт куда-то в другое место — откуда сейчас долетает механический гул.
Надо сказать, этот туннель не походил на те, прежние. Он был… новее, что ли. И шире. В нём можно было идти без фонарей — стены слегка светились тусклым жёлтым светом. И они были совсем гладкие, как стекло. У меня, собственно, был очень маленький опыт путешествий по туннелям, но, по словам ребят, у тех других туннелей стены были или шершавые, как бетон, или даже рельефные, в твёрдых острых морщинах. Иногда и там стены испускали свет, но совсем никакой. А здесь — хоть читай…
— Привал, — скомандовал Динуат.
Все повалились там, где стояли — мало кто снимал с тележек подстилки и одеяла. И только мы с Динуатом прошли вдоль бивуака туда и обратно, чтобы убедиться, что люди ещё живы.
Мне кажется, эти туннели забирали силы. И, наверное, не только силы — фонари в них тоже быстро разряжались.
Потом я сел рядом с Рыбой, просунул ей под спину руку с полой куртки, прикрыл, прижал к себе. Рыба мёрзла.
— А ты говоришь, плохо, когда кожа и кости, — сказал я. — Раз — и всю укрыл.
Рыба что-то булькнула в ответ неразборчиво, а через секунду я тоже спал.