Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 161)
Как давно это было. Несколько жизней назад.
Говорят, советник активно участвовал в Бессмертной Революции (после которой начались кровопролитнейшие гражданские войны по всей стране), что-то там возглавлял — а потом бесследно исчез. Об этом я узнала, когда вышла на свободу — без жилья, без денег, без работы, без родных, с изуродованным лицом и без малейших надежд хоть на какой-то просвет, — вышла и от отчаяния решила позвонить по тому номеру, который он мне велел зазубрить и по которому я однажды позвонила — когда в Спецстудии всё-таки появился человек, выдавший ментограммы, похожие на ментограммы Поля. Я тогда позвонила, назвалась, сказала условную фразу, отключилась, а вечером мне назначили встречу в кинотеатре (показывали старую-старую ленту «Собиратели брызг», зал был почти пуст), и слегка заикающийся юноша выслушал мой (шёпотом) доклад, поблагодарил и вручил мне увесистый свёрток, в котором оказалась сумма больше моего годового оклада на обеих работах… Господин советник мог быть каким угодно лжецом и негодяем, но жмотом он не был определённо. Да, и вот я позвонила второй раз, и мне сказали, что моего патрона больше нет, но тем не менее я как специалист, может быть, могу им пригодиться…
Я очень постаралась пригодиться.
Вроде бы получилось, да. Но меня всё время беспокоило — слегка — подозрение: а ценят ли меня за то, что я собой действительно представляю, — или же так вот благодарят за какую-то мне самой не до конца понятную старую услугу?…
Впрочем, выбирать-то было не из чего. Сколько я видела бывших своих преподавателей, продававших на улицах обувной крем, сальные свечи или никому не нужные книги? Проходя мимо, я иногда думала: как хорошо, что меня почти невозможно узнать…
«Хиэшпар-Йачх» занимал не всю долину, а лишь её юго-западную четверть: большой палец и основание большого пальца, сорок километров на двадцать. Где был кончик пальца, располагался какой-то секретный объект, нам туда ход был закрыт. Южная оконечность Долины была отдана на разработку вольным старателям, с ними нам, наоборот, следовало установить добрые отношения. Нам же досталась область сустава — того самого, который выбивается почти при каждой драке…
Описаний этой части Долины было немного. Долгое время учёных сюда не пускали горцы, а потом, когда горцы ушли, стало не до науки. Так что мы имели некоторое количество карт, кроков, три экспедиционных дневника… ну и всё.
Жилых построек в Казл-Ду я насчитала пятьдесят шесть — каменных башен разной величины, от маленьких, как я выбрала себе, и до огромных, где за столом в зале нижнего этажа могли свободно разместиться человек сорок — в таких разворачивали администрацию и некоторые лаборатории; для своей я нашла другое место — угол рыночной площади. Сюда как раз встанет зимняя армейская санитарная палатка, а ничего лучшего я и представить себе не могла. Но это будет завтра в лучшем случае, а скорее дня через два…
Я постояла у обрыва. На реке солдаты и рабочие монтировали электростанцию: два десятка туннельных погружных генераторов, собранных в этакое дикарское ожерелье. Всё правильно, зависеть от одного только старенького танкового реактора было неразумно, а для дизелей солярки не навозишься.
По всему выходило, что научный лагерь намеревался стать стационарным многолетним научным опорным пунктом. Вернее, укрепрайоном — если брать в расчёт здешние масштабы.
А значит, задумано что-то серьёзное. Просто так такими ресурсами не разбрасываются.
— Извините, вы — доктор Мирош? — спросили сзади.
Голос был приятным, поэтому я обернулась не резко и через левое плечо.
— Да, я.
— Очень приятно, — это был немолодой офицер в подозрительно невысоком чине. — Корнет Лори, направлен в ваше распоряжение.
— В качестве кого? — не поняла я.
— В качестве личного помощника. Если бы вы были обер-офицером, то я бы назывался адъютантом.
— Здорово, — сказала я. — А у нас это называется секретарь. Причём у меня ещё не было секретарей. А вы из запаса или из разжалованных?
— Из разжалованных, — чуть помедлив, сказал корнет. — Я двадцать лет в армии. Мог бы уволиться… да некуда.
— А в каких войсках служили?
Он помедлил.
— В войсках спецназначения.
До меня дошло, но не сразу.
Уже через час я не понимала, как до сих пор могла обходиться без адъютанта. У корнета были очевиднейшие административные способности. Моё жильё в один миг стало именно что жильём, а не временно приспособленным помещением, солдаты поставили палатку для лаборатории, занесли оборудование (и распаковали бы, но я успела это вредительство пресечь) и сейчас тянули кабели — электрический и телефонный. В некоторой оторопи я наблюдала эти чудеса армейской расторопности, но из этого состояния меня вывел нарочный.
Генерал-профессор собирал научную группу на установочное совещание. Пятое или даже шестое…
Честно говоря, какие-то смутные подозрения у меня стали появляться ещё до старта экспедиции, на этапе формирования её (если, конечно, это можно было назвать формированием… ну, вроде как взять и без разбору покидать вещи в чемодан и назвать всё это сборами в дорогу — но я пыталась их придавливать, объясняя себе появление этих подозрений скорее собственной благоприобретённой паранойей, нежели реальными обстоятельствами. Но в какой-то момент эта отмазка помогать перестала. Как неоднократно говаривал академик Ши, и у параноиков есть враги. В качестве рабочей гипотезы теперь я рассматривала такой вариант: группу учёных самых разных профилей (взятых, по-моему, по жребию или методом тыка) просто вывезли из населённых мест и спрятали в глуши на случай то ли новой войны, то ли сокрушительного восстания «регрессистов» — движение это, совсем недавно совсем никакое, вдруг набрало не только голос, но и силу. Пока что они ограничивались уничтожением различных лабораторий и институтов, которые плохо охранялись, и людей из обречённых зданий выводили, выталкивали, выносили — но агрессия просто пёрла из этих толп. Не было ни малейшего сомнения, что вот-вот они плюнут на гуманизм и начнут убивать…
Может быть, таких «экспедиций-эвакуаций» несколько? Много? Не знаю. Но это было хотя бы логично.
Ясен день, что я ни с кем этими своими соображениями не делилась. Прислушиваясь же к разговорам других научников, сделала вывод, что кое-кто мучается тем же вечным вопросом: что за джакч происходит в родной державе?
По дороге на совещание я завернула в свой дом, достала полуведёрную флягу, замаскированную под древний фолиант, и налила полстакана крепкого. Махнула, закусила душистыми зёрнышками, подумала, не добавить ли глоточек — и решила, что пока так сойдёт, а там успеем…
В конференц-зале было чуть теплее, чем снаружи — за счёт того, что стены удерживали ветер. Не сказать, чтобы сильный; не сказать, чтобы такой уж холодный — но за несколько часов он пробирал до костей. Это был, конечно, не знаменитый
И, наверное, всё…
Мы разместились по обе стороны длинного стола, солдаты-вестовые налили всем чаю, расставили вазы с конфетами. Коллега Штрум плеснул в свою кружку из фляжки; наверное, он думал, что сделал это незаметно для окружающих.
— …освещённость должна быть выше на четыре процента, — говорил кто-то справа. — Я так и этак заряжаю, и не получается…
— …облачность?…
— …обычная, поэтому я и думаю, что аномальное распределение…
— Коллега, — тронул меня за локоть сидевший справа доктор… доктор… забыла. — Не передадите конфеты?
— О, конечно.
— Спасибо… — он взял одну, развернул; мне показалось, что пальцы его дрожат. — С трудом преодолеваю желание спрятать хотя бы парочку в карман, — сказал он тихо с грустной усмешкой.
Доктор Камре, вспомнила я. Нейрофизиолог. Я кивнула скорее сама себе, но он понял это как предложение объясниться.
— Я из Гиллемтага. Слышали, наверное?
— Приходилось.
— Вот с тех пор и… Голодный психоз. Не могу избавиться. Хотя, казалось бы…
— А вы прячьте, — сказала я.
— Не помогает, — вздохнул доктор Кемре. — Пробовал. У меня всегда запас… консервы, сухари… Без этого спать не могу. Но по карманам не нужно — стоит только начать… не остановиться. Понимаете, да?
— Я могу попробовать снять этот страх, — сказала я. — Хотите?
— Химия? — подозрительно спросил коллега.
— Нет. Интенсивная гипнотерапия.
— Э-э… Вы?…
— Доктор Мирош. Нолу Мирош. «Леволатеральный синдром как частный случай допамин-обусловленной персеверации…»
— «…возникающей вследствие отмены воздействия нейроаффективного излучения», — подхватил он. — Так это вы. Замечательно. Очень остроумная работа, моё восхищение. Буду гордиться.
— Коллега…
— Между прочим, не шучу. И как насчёт практических результатов?
— Не успела. Вот в связи с этим джакчем… — я крутнула пальцем.
— Интересно… — сказал он медленно. — Получается, нас уже пятеро.
— В смысле?
— Пятеро тех, кто работал над пост-НАИ-синдромом, достиг определённых успехов, но не успел закончить исследования. И подозреваю, что… — он посмотрел по сторонам, — что, может быть, это и есть критерий отбора?