Сергей Лукьяненко – Человек человеку — кот (страница 81)
Хозяин распрямляет плечи, спину, потягивается, словно кот после долгого сна. Ну вот же я, вот! Вот моя спинка, вот шейка, вот ушки… Мур-р-р-р…
Встал!
Ох! За что боролись! Стараниями своими создаем мы проблемы себе! Глядит по сторонам. Состояньице у дома то еще… Ничего, теперь мы повоюем.
— Что-то я, котяра, расслабился немного…
Осматривается снова, узнавая и не узнавая дом. Квартиру.
Мебель. Дверь. Двор за окном. Лето.
— А где… эта?..
Кажется, он забыл даже ее имя. Ну и слава Сфинксу! Небрежно машет рукой. Непослушными ногами идет на кухню. Подходит к окну. Потягивается до хруста в суставах.
— Кот! А давно ли ты ел-то?
— Мур-р-р-р-ра!
Где там наша кошечка будущего? Весна, мня!
Александр Зорич
О, СЕРГАМЕНА!
Если бы я говорил себе: «Я боюсь сергамену», я, пожалуй, и вовсе не спал бы. Глядишь, и помер бы — от нервного истощения.
И каждый раз, когда он хищно скребся в мою дверь — впрочем, попробуй постучись когтистой лапой так, чтобы получалось вежливо, по-вегетариански — я бы сбрасывал с плеч долгожданную дремоту, пробкой выскакивал из бутыли тихих будней и прислушивался, прислушивался. Замирал бы от напряжения и, чего доброго, стискивал бы в гнусно потеющей ладони охранительный амулет. Есть такие амулеты — «супротив зверей чащобы дикой», пришлось бы и себе такой прикупить.
И, между прочим, это еще вопрос, способен ли брусок пористой деревяшки, пусть на совесть заколдованный, совладать с сергаменой? Вряд ли.
Сдается мне, любые охранительные чары рассыпались бы в прах перед сергаменой, пред его роковым урчанием, пред его величественной ленивой поступью и уж тем более — пред его намерением посягнуть на человеческую жизнь.
Моя лишенная пафоса старость говорила мне: амулеты от гнева сергамены не сохранят. Но главное, страха перед этим зверем, Зверем Зверей, у меня не было.
Наверное, полюбопытствуете вы, потому я и согласился караулить сергамену, ухаживать за ним, вычесывать его шерсть, лечить его недуги (как часто ему бывало дурно!), ублажать и ласкать его, что я такой храбрый?
Если бы! Мне приказали, я исполнял. Ведь лекарь — это не только призвание, это еще и должность…
Месяц назад сергамену привезли в подарок господину наместнику.
С подарком прибыл некто Радзамтал, высокомерный бородач, отрекомендовавшийся племянником наместника Рина (чем, видимо, и объяснялось высокомерие).
Оказывается, этот сумасшедший любитель механики, я имею в виду, наместник Рина, был связан с нашим головой узами гостеприимства. Вот и решил порадовать наш двор диковинкой. Радзамтал развернул свиток и зачел приличествующую случаю чушь про то, что дружбе — крепнуть, а добрососедству — упрочиваться. И своей рукой сдернул льняное покрывало с внушительной посеребренной клетки.
— Ну ни фига себе! — сказал незаконнорожденный сын господина наместника, недоросль и долдон.
— Типа как на кота похож… — отозвался казначей.
— Ну и туша! — всплеснул руками господин наместник. — Это ж сколько мяса…
— Неужто такие водятся в ваших краях? — спросил я.
— В наших краях водится все! — победительно улыбнулся Радзамтал.
Сергамена, измученный дорожной тряской, лежал на полу клетки, подоткнув под живот лапы и подобрав к туловищу свой дивный, гладкий серый хвост.
Зверь едва слышно скулил. Да так жалобно, что у меня, человека несентиментального, да чего там, видевшего не одну войну, у меня, проведшего все три голодных года в осажденной столице, когда люди кушали друг друга, слезы навернулись на глаза!
— Ути-путичка, какой важный! Недовольный! Скулит, понимаешь! — увлеченно сюсюкая, господин наместник просунул церемониальную трость между прутьями клетки и начал крутить ее богато декорированным набалдашником у самой морды несчастного зверя.
Сергамена примолк, затаился, но потом вдруг отодвинул лапой трость и искоса посмотрел на господина наместника со смесью снисхождения и презрения во взоре. Так сам наместник смотрел временами на своего сынулю, когда тот озорничал особенно тупо и непотребно.
Впервые я видел, чтобы
— Ишь, ленивый какой! Играться даже не хочет! — господин наместник убрал свою трость и, кряхтя, выпрямился.
— Да ему просто не нравится, что дамы не обращают на него внимания. А вообще, ужасно славный милашка! — увлеченно воскликнула Амела, молодая жена господина наместника, и бросилась к клетке. Она встала на корточки и просунула между прутьев половинку фруктового пирожного. — Киса-киса-киса! Киса… Ну что же ты? Да ты попробуй, оно же сладенькое!
Сергамена неприязненно отвернулся. Заметив, что девушка не прекращает домогательств, он положил голову на пол клетки и закрыл глаза лапами…
— Ну, не хочешь, как хочешь, — изрекла Амела, разочарованно надув губки. — Или, может, киска намекает мне, что пора рассчитать нашего повара? — добавила она, поворачиваясь в нашу сторону.
Мы все — я, казначей и недоросль — энергично заулыбались, одобрительно похлопывая себя по бедрам. Радзамтал и господин наместник тоже вежливо ощерились.
Пока что Амела была в силе — она еще не успела наскучить мужу и вроде как день ото дня становилась все влиятельнее. Над ее шутками настоятельно рекомендовалось смеяться, чтобы не впасть в немилость. Особенно это касалось «угрюмых, бессердечных старикашек», вроде меня. Да и казначею было чего бояться — ворюгам, вопреки распространенному заблуждению, живется несладко даже во времена преуспеяния.
— Кстати, а чем он все-таки питается? Этот ваш зверь? — поинтересовался казначей. Он не утерпел и тоже подошел к клетке, придирчиво разглядывая медово-желтые клыки сергамены, двумя клиньями разметившие его лилово-розовую нижнюю губу.
— Питается он ослиным молоком, — Радзамтал сдобрил свой ответ вежественным поклоном.
— И все, что ли?!
— Абсолютно.
— А мясо, мясо ест?
— Насколько мне известно, не имеет такого обыкновения.
— И много ему надо молока? — не отставал казначей, который любил быть в курсе всех трат двора, вплоть до самых мелких, чтобы знать, откуда безопасней всего «отщипнуть».
— Одной миски молока ему хватает на сутки. А то и больше.
— Что ж, это хорошо. Очень хорошо, — довольно осклабился казначей, он ценил экономию.
— Но этого не может быть! Такой большой зверь не может довольствоваться такой малостью! — вознегодовал я. — И потом, эти его клыки… Ведь мать-природа наделила его такими хищными клыками! Да и мы с вами едва ли можем удовольствоваться тарелкой молока. Что же говорить о таком исполине?
— Может так быть, или не может, но так есть, милостивый гиазир Аваллис, — сказал Радзамтал.
— Я вижу, Аваллис, вы и в зверях тоже разбираетесь… — оживился господин наместник.
— Ну… я просто пытаюсь выяснить, как на самом деле… — пробормотал я.
— А раз вы разбираетесь, то вы будете за ним ходить!
— А что, это идея! — поддержала Амела.
— Но я не… я не достоин…
— Чушь, — припечатал господин наместник. — Вот и тварь, кажется, на вас с одобрением смотрит, — клювообразным носком туфли он указал на изнемогающий от духоты подарок. — Вроде как вы ему больше других нравитесь…
— Но я даже не знаю, чем его кормить!
— Экий вы склочный тип, Аваллис. Сказали же вам человеческим языком: ослиным молоком! — раздраженно заметила Амела.
— Но я лекарь…
— А вы что, предлагаете мне конюха к нему приставить? Да вы хоть знаете, сколько он стоит?!
С тех пор как меня определили к сергамене я, бросив дом и семью, жил с ним бок о бок на чердаке — наши комнаты разделяла только запирающаяся на засов дверь.
Первое время любопытствующие — родственники господина наместника, гости, придворные и те, кто, не скупясь на взятки, приобретали право поглазеть на сергамену — осаждали нас неустанно.
Ежедневно на мою голову обрушивался град вопросов, частью незатейливых, частью коварных.
— Отчего шерсть на его голове седа, а туловище полосато?
— Самец или самочка?
— А команды он понимает?