Сергей Лукьяненко – Человек человеку — кот (страница 60)
— Почему?! — поддался я его возбуждению. — Почему превращается?!
— Таково условие заклятия! — заявил Чуч с интонацией, не предполагающей возражений. — Но ему надо, чтобы его кто-то кормил, вот он и попросил меня.
— Зачем? — усомнился я. — Наложил бы там, внизу, тонну своего комбикорма, и не надо было бы ему ни о чем тебя просить, рисковать.
— А он ничем не рисковал, потому что знает, что я не любопытный…
— Если бы не Мурка, я бы тоже не полез, — согласился я.
— А Мурку он не мог предвидеть, но это всё — во-первых, — продолжал лихорадочно развивать мысль Чуч. — А во-вторых, когда он становится крысой, он теряет разум. Недаром он цепью приковывается: чтобы не сбежать! И он бы стал жрать, не останавливаясь, и все, что припас за раз сожрал бы и потом бы голодал. Или даже помер бы от заворота кишок! Потому его и надо кормить понемногу!
— Да, — согласился я. — Все логично.
Однако от того, что Крысинда — не королева подземного царства, а оборотень-Афраймович, мне легче не стало. Если мы живем в мире, где возможно такое, то возможно и…
Но представить, что возможно еще, я не успел.
— Смотри! — вдруг заорал Чуч, указывая на небо.
Только что там не было ничего, но вот уже висит над аркашиной усадьбой, мерцая ровным голубым свечением, конкретная летающая тарелка.
— Поехали отсюда! — потряс меня за плечо Чуч.
Я послушно повернул, ключ, но двигатель не отреагировал.
— Не заводится, — прошептал я.
— Попробуй еще, — так же шепотом попросил Чуч.
— Бесполезно, — помотал я головой. Я свою машину знаю. Она с полоборота заводится, а раз не завелась, значит, дело — швах, значит, на нее действует какое-то поле, которое исходит от тарелки.
— Давай сидеть смирно, — шепнул я, — может, пронесет.
Тарелка плавно и бесшумно опустилась во двор и встала на три выдвинувшиеся при посадке ноги высотою примерно с человеческий рост. Затем из ее днища на землю опустилась площадка, на которой мы увидели три фигуры: двух гигантских крыс и абсолютно голого Аркашу Афраймовича. Похоже, руки у него за спиной были связаны.
Я услышал, как позади меня зашипела Мурка. Я покосился на нее. В льющемся от тарелки свете было хорошо видно, как она выгнула спину и распушила свою короткую шерстку. Только бы она не начала орать. Хотя в экомобиле звукоизоляция и хорошая, но все-таки…
Затаив дыхание, мы с Чучем продолжали наблюдать за происходящим. Чуть пригнувшись, крысы на задних лапах вышли из-под тарелки и, грубо толкая Ворону впереди себя, как и следовало ожидать, направились к сараю.
У двери они на миг замялись. Полыхнула вспышка, и безумная троица вошла в сарай. А через несколько минут три фигуры из сарая вышли обратно. Но нет! Теперь все три фигуры были крысиными!
Они погрузились обратно в тарелку, и та, так же плавно, как и опускалась, стала подниматься в небо. Посадочные ноги втянулись в брюхо… Р-раз! И тарелка исчезла. И вместе с нею мгновенно исчезло чувство опасности, которое, как оказалось, неощутимым фоном давило на меня все это время. С Чучем, по-видимому, случилось то же самое. Мы переглянулись, и я потянулся к дверце, но Чуч поймал меня за руку:
— Стоп! — сказал он. — Давай выждем. Десять минут.
Мы уставились на часы. Ровно через десять минут мы выскочили из машины и кинулись в сад, к сараю. Вместо замка на уключине висел бесформенный кусок оплавленного металла. Мы распахнули дверь, и я посветил внутрь. Наверху Аркаши не было — ни живого, ни мертвого. Мы бросились к погребу и упали на животы, сунув головы в люк…
Голый Афраймович прикрыл глаза, защищая их от яркого света фонаря. Металлическая шлейка крест накрест охватывала его тело, и цепь от нее уходила вглубь погреба.
— О! — воскликнул он, когда его глаза привыкли к свету, — ре-ре-ребята! Как славно! По-по-помогите-ка мне!
Мы опять переглянулись и сразу поняли друг друга.
— Сперва, Аркаша, ты нам все расскажешь, — сказал я. — А не расскажешь, останешься сидеть тут.
— Да что тут рас-рассказывать, — бряцая цепью, отозвался Ворона жалобно и в то же время хитро. — Жа-жа-жадность фраера сгубила. Обычные бандитские разборки. Да по-по-помогите же вы мне!
— Ой ли? — усмехнулся Чуч. — Видели мы твоих «бандитов».
— Это же инопланетяне! — не выдержал я.
— Они не-не инопланетяне, — покачал головой Ворона и удрученно вздохнул, видно, осознав, что навешать нам лапши на уши не получится. — Они из дру-другого мира, но не инопланетяне.
— Какая разница?! — поразился я. — Это ведь все равно контакт с другой цивилизацией! Почему никто до сих пор ничего о них не знает?!
— Они в этом пока не за-заинтересованы, — ответил Ворона. — Они пред-предпочитают теневую экономику. Меня это тоже ус-устраивает. — Волнение отступало, и он заикался все меньше. — Меня и еще кое-кого.
— На цепи сидеть тебя устраивает?! — язвительно спросил Чуч.
— Такие разборки есть естественное продолжение теневой экономики, — отозвался Афраймович, — как война — естественное про-продолжение политики. Нежелательное, но ес-ес-естественное. Сам виноват. Хорошо хоть, живым оставили.
— У них там что, атомная война была и выжили только крысы? — догадался я.
— Не-не-не знаю, не интересовался, — отозвался Аркаша.
— А чем ты интересовался?
— Ничем. Чем меньше знаешь, тем лучше. Это бизнес. Вот, — он поднял с пола монету. — Зо-золото. Даже собирать не стали, оставили. Не Бог весть что, конечно, но все-все-таки…
— Слушай, но если эта крыса такая волшебница, почему она не могла сама освободиться?
— Она умеет только это, — ответил Аркаша, продолжая держать в руке монету. — Узкая спе-специализация. Да помогите же вы мне! — взмолился он. — Тут хо-холодно, а я голый!
И мы, наконец, сжалились. Все ж таки коммерческий директор. Нам с ним жить. Нашли ножовку, спустились, распилили цепь… И ничего он нам больше не рассказал, только благодарил.
Золотые монеты собрали и разделили поровну. Это нас не красит, скажите вы, а я отвечу: но и ничуть не порочит. Если золото есть, надо его разделить. Аркаша нашел в сарае и натянул на себя какие-то рваные джинсы, Чуч одолжил ему свой джемпер, и я развез их по домам. Утро вечера мудренее.
— …Игуаночка, миленькая, как тебе живется без меня?! — прижимая кошку к груди, запричитала Кристина, когда на следующий день я заехал в стационар проведать ее. Мурка хихикнула, потерлась о ее щеку новеньким свежерегенерированным ухом и замурлыкала.
— Этот тип не обижает тебя? — указав на меня пальчиком, спросила Кристина и тут же объяснила мне причину своей тревоги: — Она такая беззащитная. Она совсем еще котенок.
Я согласно кивнул, но при этом незаметно подмигнул Мурке. Наша с ней тайна о ее «беззащитности» умрет вместе с нами.
— Бедная! — всхлипнула Кристина.
Видела бы она ее вчера…
Кстати. «Бедная»… Вчерашнее золото уже лежит на специальном счету, торжественно названном мною «Муркин Фонд». Отвага и преданность должны вознаграждаться. Вы спросите меня, зачем Мурке деньги? Поинтересуйтесь лучше у неё. Во всяком случае, когда об этом фонде я рассказывал ей, она довольно похохатывала. Да хотя бы, чтобы уши восстанавливать, если что… Опять же и котята могут случиться.
«Бедная»? Лично я еще ни разу не встречал такую респектабельную кошку, как наша Мурка. Но это тоже — наша с ней тайна.
Наша и больше ничья.
Александр Борянский
ОДИНОКИЙ ВОИН
Покончить с собой я всегда успею.
Так думал молодой повеса, летя в пыли куда-нибудь. Ему надо было достичь края леса, края степи, достичь реки и уйти за нее, подальше от конфедерации племен, еще вчера бывшей для него всем, самым родным и любимым, да просто всем, больше у него ничего не было…
Он не мог думать, не мог рассчитывать свое будущее, потому что будущего у него больше не было. Но остаться и пасть, застигнутым в пределах родины не желавшим удалиться изгнанником, отдаться гибели, отказавшись от одиночества, что-то мешало.
В его краях одиночество считалось худшим наказанием. Они любили быть вместе, вечно вместе, с рождения и до ухода, они любили выступать множеством, словно у них у всех одна на всех воля, словно хотят они каждый день одного и того же, словно нет противоречий. Или привыкли…
Ночь окутывала, утро подступало, это кажется, что темно, утро явится скоро, как приговор. Если утром его нагонят, или даже не нагонят — встретят до реки… Он примет свой уход прежде срока, и отправят его прочь из нового дня его собратья.
Река служила границей между конфедерацией племен и зловещим кланом чужаков.
А горы… Горы не принадлежали ни тем, ни другим.
Он бежал и пытался понять, почему так случилось. Дыхание не подводило, расстояние поглощалось. Почему он, кровь в кровь своего племени, разделяющий всё и счастливый этим, почему вынужден мчаться ночью навстречу позорной судьбе?
Да и та скорей всего оборвется с ближайшим восходом солнца… Почему?
Племен много, но все связаны. Свое племя — братья. Другие — соратники, близкокровники. Вот прибывают посланцы могучего рода буленбейсеров… Их приветствуют, на другую ночь назначены беседы вождей о совместной атаке земель клана. И назначена дружественная охота.
Если бы вернуть назад эту охоту, если бы можно!..
Когда дикий вепрь выбежал на поляну, кто знает, какая сила погнала неразумного зверя на главу посланцев? Тот не мог быть трусом, иначе не стал бы столь уважаем в своем роду. И вот он ныряет в сторону от вепря, и зверь клыками вонзается в совсем юного охотника, не ожидавшего внезапной подлости.