Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 70)
Потом пришел и Андрей, только не улыбчивый, как обычно, а какой-то смурной, и попытка разговорить его успехом не увенчалась. Алиса многое бы отдала, чтобы эти глаза цвета форменной сорочки хотя бы чуть потеплели, но, видимо, не сегодня. Ей как-то и в голову не могло прийти, что Андрей мог расстроиться из-за дела, которое они готовились слушать: мера пресечения – дело обычное, она слушала такие по два-три раза на неделе, а Андрей – и того чаще, и Алисе захотелось даже написать, как в школе, на клочке бумаги вопрос и тайком передать его под столом, чтобы никто не запалил, ну или быстренько воспользоваться смартфоном, но…
…Но всё пошло не по плану, как обычно. В зал попытались набиться журналисты, а с ними – какая-то толпа крикунов, зрители театра, который Матвеев когда-то возглавлял, – и многие из них собирались стать зрителями и в суде. Алису прошиб холодный пот: давненько ей не приходилось обвинять при полном зале, да под фото- и телекамерами.
Вот тебе и любовь: ты даже не знаешь, что в голове у человека происходит, а уже себе что-то про него придумала.
Потом вошла судья Костюченко – почему-то в первый момент Алисе показалось, что она заплаканная, но нет, просто тени странно легли, – подождала, пока фотокорреспонденты сделают свое черное дело, и открыла заседание. Бодрый следователь Сергеев зачитал фабулу обвинения, напомнил, что вина подсудимых в мошенничестве подтверждается показаниями свидетелей и признанием подсудимой Маславской, и потребовал продлить срок содержания под стражей. Защитники – молодой человек в шляпе и женщина, нервно перебиравшая что-то в ноутбуке, – заерзали на кресле и покачали головами, почти синхронно, пока Матвеев наклонился к Маславской и что-то прошептал ей. Прошептал, видно, что-то не очень приятное, потому что Маславская резко сказала ему что-то в ответ, и тот отшатнулся; больше они не общались.
Потом в атаку пошла защита. Парень в шляпе, по фамилии Руцкой, стал запальчиво объяснять, что в деле нет ни одного доказательства вины их подзащитного; более того – и самого дела нет, поскольку ни на одном листе тома Матвеев в качестве обвиняемого не фигурирует. Алиса заметила, что в этот момент следователь Сергеев что-то активно набирал в телефоне, пока Руцкой продолжал разглагольствовать о недопустимости доказательств, а за ним, уже более спокойным тоном, вступила адвокатесса. Она терпеливо стала перечислять поручителей, которые заручились за Матвеева (и ни один из них – за Маславскую), посулили большой залог и перечисляли справки о болячках бывшего театрального директора, которые помешали бы ему сидеть в изоляторе. Ни один из поручителей Алисе знаком не был.
Речевка защиты оборвалась только через час, причем к тому моменту адвокатесса по фамилии Муравицкая умудрилась сорвать голос, а Руцкой покрылся испариной и снял шляпу. Алиса прекрасно его понимала: сама бы с удовольствием сейчас сняла форму и облачилась бы во что-то легкое, допустим, платье с открытыми рукавами и лифом, чтобы Андрей… Ой, куда-то не туда ее несет. А процесс продолжался, адвокат Маславской – тот, что по назначению – жаловаться ни на что не стал, только упрекнул следователей в том, что те до сих пор держали его подзащитную в изоляторе в одиночке, хотя у нее больные кости и она во всём созналась. Но не успел защитник завершить свой в целом молельный спич, как вдруг следователь Сергеев вскочил со своего места и потребовал перерыва – следствие захотело дополнить дело какими-то новыми материалами. Андрей, на протяжении всего заседания что-то устало черкавший в блокноте, удивленно глянул на него и нахмурился. Такие ходатайства в суде обычно не проходят, но Костюченко неожиданно согласилась – и всех вывели в коридор, а Сергеев куда-то убежал.
– Андрей, что происходит? – спросила Алиса, когда они оба зашли за угол.
Во взгляде коллеги всё еще не появилось теплоты. Только тревога. И что-то еще.
– Ну, ты смотрела материалы дела?
– Я… Дело в том, что… Я всю прошлую ночь писала отчет и…
– Понятно, – вздохнул Андрей. – Ну ты же слышала защиту?
– Ну, да, но…
– Они молодцы. В деле вообще нет ничего на Матвеева.
– Но Маславская же говорила, что…
Андрей фыркнул. Почти презрительно. Алисе почудилось, что она буквально на мгновение стала холоднокровной.
– Буквально всем понятно, что Маславская оговорила себя, и Матвеева, и вообще всех. Ты лицо ее видела? А дела на Матвеева по-прежнему нет.
– И что нам теперь делать?
– Не знаю.
Следователь Сергеев вернулся так же быстро, как и уходил, почти вприпрыжку. Заседание открылось – и Сергеев сослался на то, что следователи по делу поменялись, в связи с чем необходимо продлить подсудимым срок пребывания под стражей.
Защита – преимущественно адвокатесса Муравицкая, потому что у ее молодого амиго было такое лицо, будто он сейчас блеванет от происходящего, – опротестовала запрос, заявив, что сторона обвинения четыре месяца не проводила следственных действий, не говоря уже о том, что ходатайство о продлении должно подаваться за семь дней до окончания срока содержания под стражей, а срок истекал сегодня, – и потребовала освободить Матвеева в зале суда (сам Матвеев, почесывая бороду, увлеченно читал книжку). Но судья Костюченко защите отказала.
Тут-то и случилось то, чего Алиса ожидала меньше всего – а с ней и весь зал заседаний.
– Ваша честь, ввиду новых открывшихся обстоятельств, – заговорил Андрей (пальцы, ладони, сильные, сильные руки, бумага шуршит о бумагу, ткань мундира шуршит о ткань), – я просил бы… Просил бы продлить меру пресечения подсудимой Маславской, а подсудимого Матвеева отпустить под залог – по ходатайству защиты.
Надо было видеть лицо следака Сергеева, который, казалось, хотел броситься и схватить Андрея за рукав форменного кителя, аж костяшки на пальцах побелели и явно проступил шрамик на среднем пальце, но в последний момент сдержался, отвернулся. Мог бы – выругался бы вслух, наверно, подумала Алиса – и только тут поняла,
Пока Костюченко буркнула что-то и вышла из зала заседания, чтобы вернуться пятнадцать минут спустя к утомившемуся за день залу, который явно не ожидал встретить что-то вроде местечкового аналога «Хорошей жены», и сказать, что все остаются под стражей.
Андрей встал и молча вышел из зала заседания, когда всех отпустили.
Алиса вышла следом – и… И увидела, как побледневший подсудимый мешком лежал у стены и напоминал камень, буквально камень, с недвигающимися глазами, и Алисе стало страшно, так страшно, что она закричала, и уже не помнила, что́ именно кричала, и, кажется, еще были слёзы, потому что кто-то предложил ей салфетку, а она махала рукой и кричала, а потом, когда появились камеры, когда кто-то забегал, кто-то вызванивал «Скорую», – она вдруг споткнулась глазами об Андрея – и сразу упала на него объятиями, словно и не было этих лет недомолвок и бесплодных скроллов инстаграма, и Андрей обнимал ее, и смущенно гладил по спине, пытаясь успокоить.
Это ее же рук дело, да? Ее.
Чьих же еще.
«Это убийство», – вот это красное словцо, молодец Матвеев, ай, молодец, хорошо для журналистов сработал, но вот он лежит, сцепив руки у сердца, и его трясет, рядом на корточках сидит Муравицкая и орет в телефон. И вот она стоит и смотрит, как трясет Матвеева, как дергаются складки его лица, на руках вздулись жилы, и знаешь, что, Марина, знаешь, что? Это и твоих рук дело, это ты сейчас продлила ему арест, а не кто-то другой. Вот как-то так и получается, что еще вчера ты отстирываешь кровь с мужниной сорочки – а сегодня у тебя подсудимый корчится на скамейке, и судейские-то тебя поймут, конечно, они и не такое видали, наверное. Та же прокурор Грызлова наверняка ввернула бы что-нибудь вроде: «Ну инфаркт, ну и что? Главное, чтоб на заседании не помер, а то позориться же перед людьми». Но судейские ничего не скажут – а вот что тебе скажет совесть?
Сбоку подбегают приставы и – что они делают, что они делают, куда они его собираются нести?!
– Стоять!
– Но Марина Дмитриевна, подсудимый же…
– Стоять, я сказала! На месте!
Вот-вот из рук выпадет папка. Кружится голова. Кто-то рыдает – наверное, Аня. Перед глазами всё плывет.
– Марина Дмитриевна, нам этапировать его надо, опаздываем.
– Марина Дмитриевна, а че он всё еще лежит?
– Марина Дмитриевна, а чего ждем-то?
– «Скорую», сборище одаренных, «скорую», – скрежещет зубами Марина.
– Но скорая уже здесь.
Появляется доктор. Марина пьет воду из полупустой бутылки, которую ей одолжил один из журналистов. Интересно, что на это всё сказал бы Константиныч. Или Дима. Дима бы побеспокоился для начала о ее здоровье, а потом опять нашел бы повод к ней подкатить. Константиныч? Скабрезно бы пошутил.
Марину окружают мрази.
– Инфаркт, – говорит доктор сквозь пленку в Марининых ушах. – Надо срочно в больницу.