Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 66)
И начала копать сама.
Когда позвонила мама, Олег занимался делом постыдным, но, как ему казалось, вполне нормальным: смотрел порно, актриса в котором была похожа на Сашу. Актрисе было хорошо, актеру, наверно, тоже. А вот Олегу было хуево, поэтому фильм он смотрел без особенного возбуждения или даже радости за веселящихся друг с другом партнеров. Странная выходила прокрастинация. Он должен был просматривать материалы дела, до которых их уже любезно допустили филин Уланов и ходящий в рубашках, подчеркивающих бицепсы, Сергеев, но зацепиться там было не за что. Больше того: как-то неожиданно выяснилось, что подчиненная Маславской бухгалтер Сорочинская взяла всю бухгалтерскую документацию и… сожгла. Ну, то есть, ее теперь не существовало в природе. А жесткие диски либо исчезли в недрах следствия, либо были отформатированы. То есть иначе, чем показаниями свидетелей, доказать чистоту Цитрина и Матвеева было сложно. Из следственного тупика Олег пока видел только один выход – на «PornHub».
Потом телефон заиграл один из хитов «Led Zeppelin», на экране появилась улыбающаяся мама с одной фотографии двухлетней давности, и Олег стал жать на отказывающийся отзываться трекпад, чтобы остановить ролик. Наконец это ему удалось, он ответил на звонок и поднялся со стула.
– Олежа, привет. Ну, как ты?
Мама всегда здоровалась в подчеркнуто приподнятом настроении, как бы приглашая отвечать ей настолько же воодушевленно; если в голосе Олега такого воодушевления не чувствовалось, мама начинала выяснять, что́ с ним не так, и советовать биодобавки к завтраку, которые могли бы исправить его состояние. Теперь Олег постарался звучать как можно более приподнято, хотя давалось это ему с трудом: на его запросы о поддержке Матвеева в основном не отвечали либо отвечали отписками, полными теплоты, объятий и понимания, и примерно тем же занимались тиндер-мэтчи, которых Олег находил во время ленивой русской сиесты с ногами на небольшом диванчике на кухне и дымящейся тарелкой пельменей на столе. Он чувствовал, конечно, что должен заниматься чем-то другим, но что было делать, если обнаружил себя посреди засасывающего болота безнадеги? Олег пытался себя представить на месте тех правозащитников и правозащитниц, которые с горящими глазами приходили в суды и готовы были ждать задержанных у ворот ОВД до глубокой ночи, лишь бы с их случившимся подзащитным всё было в порядке. Олег знал, что не может так. Этот уровень самоотверженности ему был недоступен.
И поэтому казалось, что каждая минута, проведенная не у ноутбука над документами, а в окошке с порно играет на руку тем, кто решил закрыть театр Шевченко и отправить его сотрудников в колонию. Поэтому Олег мысленно занимался самобичеванием. Каждый день.
Но всего этого Олег говорить не стал. А сказал как можно более непринужденно:
– Да всё в порядке. Нормально. Вот работаю.
Дома в Перепятово Олег бывал примерно раз в две недели. Он хорошо помнил, как, едва поступив на первый курс, думал: ну всё, теперь каждые выходные – домой, чтобы от этого ада отдыхать. Но вскоре оказалось, что и ад не очень-то ад, и тусовки с гитарой в общаге (куда без них) можно не просто терпеть. Так что поездки Олега стали реже, и это давало о себе знать: однажды Олег не был в Перепятово на протяжении трех месяцев, а когда приехал, обнаружил новенький торговый центр там, где раньше была автобусная остановка и пустырь, а на месте яблоневого сада на севере города возник жилой комплекс в духе варламовских «муравейников», который каждое утро собирал на окрестных улицах гирлянду из машин разного пробега и литражности.
И башня из стекла, конечно. «Свеча», будь она неладна.
– А чем занимаешься? Опять этим режиссером?
– Директором, мам. Театральным директором. И нет, сейчас он уже там не директор.
– А кто?
– Сейчас он занимается платоновским фестивалем, хотя из камеры сложно менеджерить целый фестиваль, но… Черт, это неважно всё.
Сейчас опять начнется разговор, которого Олег всякий раз старался избежать, но эти попытки неизменно с треском проваливались. Ну вот, мам, мы опять тут. И снова.
Глубокий вздох по ту сторону трубки. Многозначительный вздох. Как в фильме «Белый шум», когда по ту сторону от радиопомех с тобой пытается общаться кто-то, и не может подобрать слова.
– Ты сейчас на меня рассердишься, но я опять это скажу.
– Да, я знаю. Что с таким образованием я могу работать в нормальной фирме на нормальной должности и хорошо зарабатывать, а вместо этого пашу за копейки и…
– Я просто за тебя очень беспокоюсь. «Общественный защитник» звучит красиво, конечно, но будущее – какое?
Олег прикрыл глаза. Опять одно и то же. Будущее.
– А какое будущее, если никто такой защитой заниматься не будет? А? Тогда сажай кого хочешь, всем будет плевать и никто не придет на помощь. Антиутопия какая-то.
– Есть люди, которые готовы за идею бороться до конца, но не лучше ли им это и оставить? А ты бы работал на хорошей зарплате, сидел бы в офисе…
Олег вспомнил, как на последней офисной работе его заставляли бесконечное количество раз заполнять один и тот же шаблон кредитного соглашения, чтобы потом умный бот научился подставлять данные в основной шаблон, после чего Олег и его коллеги по младшему звену лишились бы работы. А еще начальник в конце каждой недели любил собирать их у себя и нудно рассказывать о достигнутых показателях и конкурентах, которых удалось догнать и перегнать. И всё это – с видом на Сити, точнее, на вечно замызганную дорогу между крайней башней, закрученной спиралью, и торговым центром. Премиум-вид, говорили они. Печенье и кофе в офисе, говорили они. Дружная команда, говорили они. Лицо Олега непроизвольно перекосило от отвращения.
– Ты же прекрасно знаешь, какая там атмосфера была в офисе. Так себе атмосфера.
– А сейчас, в подвешенном состоянии, не так себе? У тебя голос такой уставший…
– Ну нормальный голос, мам.
– У тебя деньги хоть есть? За обед есть, чем платить?
– Есть, представь себе. А в подвешенном состоянии сейчас все живут.
– И сокурсники твои?
– Да. Помнишь Арину? В Штаты переехала.
– Ну в Штатах-то с вашим образованием сам бог велел найти…
– Она художница, мам.
Оглушительная пауза.
– Художница?.. А как… Такая же умная девочка…
– Ну, видимо, поэтому и ушла из юристов.
Длиться это могло бесконечно, поэтому Олег перевел тему на здоровье дедушки и собаки, которую недавно стерилизовал «лучший перепятовский ветеринар», после чего разговор завершили на обещании Олега есть только «нормальную» еду и не злоупотреблять мучным.
– А, Олеж, и еще – может быть, сходим в театр?
В Большом как раз Цитрин поставил новый балет, и мама хотела сходить. Олег решил не отказывать и взял билеты – тем более, мог подтвердить так свою финансовую состоятельность.
…В чем мама была права, так это в том, что нужно было поменьше отвлекаться на ерунду и заняться делом. Олег и занялся – снова стал просматривать папку с отфотографированными документами, пытаясь выстроить позицию для суда по мере пресечения Матвеева. Но потом опять стал прокрастинировать, переключился на папку с почтой, посмотрел спам.
«Новое предложение! Только сегодня: “ДЯДЮШКИН СОН” в театре Твардовского! Студентам и пенсионерам скидки!»
Олег закрыл уже было вкладку, но тут его осенило. Он открыл мессенджер и написал Муравицкой.
21:45 Я тут чего подумал. Есть же театральные эксперты, которые в курсе, как работал театр по президентскому гранту?
22:05 Олеж, я не уверена, что есть эксперты, которые НЕ в курсе☺
22:06 Значит, мы можем заказать у них экспертизу, и они докажут, что средства расходовались правильно? Судебная экспертиза – надежное доказательство.
22:21 Анна Олеговна?
22:25 Да-да. Блин, ты гений. Серьезно. Щас прям серьезно.
22:31 Я сейчас скину пару контактов, можешь с ними поговорить?
22:32 Конечно, Анна Олеговна! Спасибо!
22:35 Хороший мальчик. Только давай с утра уже, а то на ночь глядя не найдем дураков
22:41 О’Кейси!
22:45 Что?
22:46 Ок*! Т9, простите
22:51)))
С чем с чем, а с начальством Олегу повезло больше, чем на предыдущей работе.
До Академического театра на Тверском бульваре Фомин добрался пешком. Летний центр Москвы был пуст, только по обе стороны бульвара ездили поливальные машины. Одна из них чуть не окатила Фомина, но тот вовремя увернулся от струи, и поднялся по широким гранитным ступеням ко входу в театр. Прошел мимо афиши, уже пустой: сезон окончился. В последнем окне вывесили планы на осень: новые Чехов, Островский, Розов.
Навстречу Фомину воскрес охранник. Фомин назвал фамилию Рубцевича, и его пропустили. Мимо гардероба, освещенного зеленоватым светом ламп, и обшитого резными панелями буфета Фомин прошел к залу. Двери в зал, тоже зеленые, были приоткрыты, а изнутри доносился эмбиент.
На сцене, подсвеченные красным, стояли пустые декорации: усадьба, дуб, луна. «Чайка», недавно закончили репетировать. В проходе между партером и амфитеатром над пультом звукорежиссера колдовал бородатый худощавый мужчина в шапке и наушниках, лет на десять младше Фомина. Он курил и сбрасывал пепел в стоявшую рядом пепельницу, и вслед за движением рук по пульту менялась и музыка. Фомину казалось, что, чем ближе он подходит к звукорежиссеру, тем больше в мрачноватый звук вплеталось электроники и металлических запилов.