Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 5)
Папа говорил что задержится а теперь не берет трубку;(
Что за черт?
У Егора на телефоне стояла еще услуга «музыка вместо гудков», которую операторы освоили где-то в конце нулевых. Музыку можно было выбирать самостоятельно, но все, разумеется, на это забивали, поэтому рингтон настраивался рандомно из строго очерченного набора. Сейчас вместо гудков стоял Михаил Круг, и Марина, разглядывая ямочки на щеках Путина, напряженно слушала, какой тяжкий груз лежит на сердце тверичанина, который едет во Владимирский централ.
Егор не отвечал.
Егор, я заебалась слушать твой Владимирский централ, смени уже тему.
И ты где вообще? Ты заберешь Сашу?
Ну вот – так всегда. Стоило на минуту почувствовать себя где-то там, между землей и космосом, подвешенной на тонких ниточках над пропастью между действительностью и тем, что за ее пределами, – тут же ее из этого состояния вырвали. Марина иногда задумывалась о том, не лучше бы ей было уехать на годик эдак на Шри-Ланку, как делали ее знакомые: запереться в хижине, слушать шум моря и молчать, молчать так долго, что темные грубые стены хижины и персональная темнота, которую видишь, закрывая глаза, показались бы родными.
Ответа не было. Марина набрала последний раз, косо взглянув на часы, – задерживать заседание было неразумно хотя бы потому, что в кабинете ее ожидала еще куча бумажной работы. Которую придется забрать домой, если блудный муж не заберет Сашу.
…Если что-то не случилось с самим мужем.
Теперь гудки не проходили вообще, а абонент был «временно недоступен».
Марина вошла в зал, левой рукой придерживая пузатое дело, а в правой зажав телефон – так, чтобы никто не видел, что он спрятан в рукаве.
Нет, не рассчитала. Не рассчитала, а потом всё произошло быстро. Телефон вылетел из руки, совершил кувырок в воздухе и с грохотом рухнул на пол. Марина замахала рукой бросившейся к ней Ане и склонилась над аппаратом, но тут же почувствовала, как шее стало слишком легко: Анина заколка предательски расстегнулась и закатилась под стол, а мантия скатилась по спине Марины к ногам, обнажив спортивный костюм «Bosco» и белые кроссы. Марина стояла под гербом России, как посетительница модного фитнес-клуба на тренировке: от судейского одеяния на ней остались только черные рукава, а мантия превратилась в уродливый шлейф.
В зале тут же зашушукались, повскидывали камеры – особенно тот, в шляпе, конечно. Захотелось превратиться в крота, ну или там в другую подземную тварь, и срочно вырыть себе где-нибудь нору и там переждать стыд, от которого стало очень зябко. Ей-богу, словно голая стоит. Хотя нет, даже голой было бы лучше.
– Прошу прощения, – пробормотала Марина. Пальцы не слушались, она уже думала, что и застегнуть мантию не получится, но на помощь пришла Аня и ее несколько английских булавок. Так что пару минут спустя ажиотаж уже улегся, а Марина снова заняла председательское кресло в мантии, пытаясь держать лицо.
И тут же увидела – ее.
…Она была отличницей у них на курсе. Но не зубрилкой. Из тех, кто всё успевает – загадочным образом. Маленькая брюнетка с живыми глазами и не всегда идеальной укладкой, но естественными кудрями. Мужики так и вились, как мошкара. Но ее интересовало только право. Задачки решала на раз. Пара статей в Уголовном кодексе появились благодаря наблюдательному глазу Муравицкой – в этом Марина была уверена.
Наверно, из-за нее сама Марина потом пошла в следователи. Муравицкая в праве была как альбатрос в воздухе: прекрасна и далеко летает. А Марина была что-то вроде чайки: кружишь пониже и ищешь, что плохо лежит.
Сколько лет не виделись, пятнадцать? Как вокруг всех бывших отличников, которые умудрились сделать карьеру, вокруг Муравицкой сам воздух словно зудел слухами, которые долетали и до Марины. Увольнение из суда, бессонные адвокатские ночи, проблемы с алкоголем, травка… Да, Марина запомнила ее совсем другой.
– Здравствуйте, Анна Олеговна, – оправилась от замешательства Марина. Муравицкая молчала, пристально глядя на нее. Изучала. – Вы тоже защищаете Шпака?
Муравицкая поднялась.
– Да, ваша честь.
– Доверенность есть у вас?
Муравицкая медленно кивнула. У нее были насмешливые глаза – всегда. Теперь казалось, что она смеется над Мариной. Возможно, всегда смеялась.
Теперь маленькой себе казалась Марина.
Ее это взбесило.
– Ну давайте тогда быстрее, – сказала Марина. Доверенность приземлилась на стол минуту спустя – и, увы, там всё было прекрасно.
Марина вздохнула и обратилась к троице обвинителей, из которых самым заинтересованным выглядел Метлицкий.
– Свидетели явились?
– Да, ваша честь, – отозвался Метлицкий.
Прокурор Грызлова пожирала глазами Муравицкую, безошибочно распознав источник опасности.
– Тогда давайте начинать.
Пристав хлопнул себя по бронежилету смешными толстыми руками и скрылся за дверями зала. Снявший пиджак Багришин что-то резко сказал Муравицкой, потом забрал у нее макбук и стал скроллить.
В зал зашел первый из ментов, Захорудько. Коренастый, крепко сбитый, с коротким ежиком рыжих волос. Опер пересказывал своими словами рапорт, сбивчиво и путано, будто студент, который просмотрел билет прямо перед экзаменом. В каком-то смысле так и было. Муравицкая это знала – и глядела на опера с ироническим выражением. Ничего-ничего, Анна Олеговна, приговор тут только один человек выносит.
Мам, ты меня заберешь? Папа не отвечает. На улице ветер(
Я пока занята, малыш. Попробуй дозвониться до папы.
Следом в зал попросили Самедова, который – мало удивительного – почти слово в слово повторил показания Захорудько, даже на вопросы адвоката отвечал почти теми же словами. Марина к этому, в общем, привыкла – разве что в ее время таких делали не по единой мерке. Тогда ценили смекалку, изворотливость, хитрость… Зато к деревянным солдатам не подкопаешься.
Но на одной детали Самедова все-таки поймали. Шпак у него был на момент задержания почему-то не в кроссовках, а в берцах. Муравицкая обратила на это внимание, на что свидетель, с минуту подумав, спросил:
– А я как сказал?
– А вы сказали – в берцах.
– Это вы, наверно, неправильно расслышали, – пробубнил Самедов.
– Тогда, может, мы и читать не умеем? – ехидно уточнила Анна Олеговна.
Метлицкий повернулся к трибуне и проворчал:
– Ваша честь, что уважаемый защитник себе позволяет?
– Ваша честь, – с улыбкой Чеширского Кота подхватила Муравицкая, – давайте опустим препирательства и продолжим процесс.
– У нас ходатайство, – встрял Багришин. Интересно, он знал, что они с Муравицкой сокурсницы? Почему-то Марине казалось, что знал.
– Одну минуту. – Марина переключила внимание на журналиста в шляпе, который опять решил снять их троицу на телефон. – Молодой человек, встаньте пожалуйста. Да-да, вы.
Тот растерялся, но встал.
– Вы откуда? Вы журналист?
– Да. Я…
– Имя? Фамилия?
– Олег. Руцкой. Олег Руцкой. У меня…
– У вас есть разрешение на съемку?
– Да, ваша честь, – вступил пристав, стоявший у клетки Шпака. – Я уже выяснил. Всё у него есть. Только снимает невовремя.
– А вы и не можете мне указывать, когда снимать, а когда нет, – возразил журналист Руцкой, хотя и неуверенно.
– К порядку, – призвала Марина и бросила взгляд на экран: от Егора ничего, и Саша замолчал. Марина начала набирать сообщение и подкинула воображаемый мяч в их судебной игре защите: – У вас было ходатайство.
– Да, ваша честь. Вот смотрите, у меня на руках протоколы задержаний на акции 26 марта – тогда тоже был несанкционированный митинг, только на Пушкинской, и тогда, если верить протоколам, свидетель задержал аж шесть человек.
– И что, вы сомневаетесь, что я мог задержать шестерых? – со смесью усталости и вызова в голосе сказал Самедов. – У нас и больше бывает за вызов.
– Вы прекрасно знаете, в чем мы сомневаемся, – с напускной лаской отозвалась Муравицкая. – Ваша честь, у меня есть копии рапортов Самедова по задержаниям на другом митинге, 26 марта.
– Это не имеет отношения к де… – начала было Марина, но ее прервал взмах указательного пальца. Судью в адвокате убить можно, отличницу – никогда.
– Нет, ваша честь, имеет. Дело в том, что 26 марта Самедов отрапортовал об одновременном задержании двух человек в двух разных местах.
– Чушь несете, – отрецензировал Самедов.
– Ваша честь, разрешите показать свидетелю его же рапорты?
– Защита, давайте покороче.
– Хорошо. Свидетель, как вы объясните, что 26 марта задержали в 15:30 протестующего на Пушкинской площади – и в это же время другого участника митинга, но на выходе со станции метро «Белорусская»?
Повисла тишина. Самедов замер с открытым ртом. Журналисты, проглотив паузу, бодро застрекотали клавиатурами.