Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 31)

Романов вытянулся; в такие моменты ему нравилось представлять, будто на портупее у него висит наградная шашка с георгиевской лентой, ну или как минимум наган. Сергеев с Максимовым обменялись понимающими взглядами, но вслух ничего не сказали.

– А шо делать с актерами, товарищ полковник? – кашлянув, уточнил Сергеев. – Они вроде как собирались вечером спектакль иг’рать.

– Ага, – буркнул Максимов. – С голыми…

– Знаю-знаю, – замахал руками полковник. – Пусть проводят, что мы, искусство не любим, что ли? – Он выразительно обвел глазами подчиненных, как бы подчеркнув, что ответ «нет» будет воспринят негативно. По крайней мере, сейчас. – Просто перепишите у них телефонные номера и домашние адреса.

Он посмотрел на рояль, словно на рядового, к которому у него осталось неоконченное дело. Сергеев угадал ход его мысли и сыграл на опережение:

– Разрешите идти, товарищ полковник? – и, не дожидаясь ответа, выскользнул в коридор, а за ним, приговаривая что-то про дурацкий запах, вышел и Максимов.

Романов не заметил их бегства. Оставшись один на один с роялем, полковник достал из сваленной в кучу мебели круглое раскручивающееся кресло, кряхтя, с трудом на нем уместился и поднял крышку рояля. Провел рукой по клавишам, стараясь не стучать по ним так резко, как лейтенант ФСБ в приступе гнева. Носок опустился на педаль.

А дальше пошел кругом известных мелодий – как его когда-то учили на сольфеджио.

Потому что русский дворянин должен уметь играть на фортепьяно. Даже если фортепьяно стоит как его годовая зарплата.

И только актеры в зале не могли взять в толк, почему их паспортные данные переписывали под звук «Собачьего вальса».

…Когда известный Романову репертуар закончился, он поднялся, захлопнул крышку рояля – и на входе в подсобку встретил незнакомую ему следственную группу. Во главе ее стоял мощный очкарик в водолазке и буравил его взглядом так, что это не сулило Романову ничего хорошего.

– А вы, господа, кто такие?

– Алексей Фомин, – представился качок. – А к вам, товарищ полковник, у нас будет пара вопросов.

Романов хотел что-то сказать, но так и застыл с разинутым от изумления ртом. Фомин лишь пожал плечами – такая, мол, у него работа.

Марина в СИЗО никогда не бывала, но, если бы ее спросили, как себя чувствуют заключенные, она бы дала ответ.

Будто тебя залили в бетон и оставили небольшую щелочку подышать. Не из милосердия, а чтобы продлить пытку. Когда есть, чем дышать, еще можешь на что-то надеяться, – а надежда чаще всего бьет по тебе самому.

Егора оставили в отделении до утра, но и утром не отпустили, а, наоборот, предъявили обвинение: ему инкриминировали участие в мошеннических схемах, которые он якобы проворачивал вместе с Артемом. Дескать, жилой комплекс на месте бывшего цирка строили вяло, сроки сдачи в эксплуатацию уже вышли. Договоры с дольщиками заключены, деньги в карманах, а объекта всё нет. Попытки адвоката Артема доказать, что компания урегулирует кредитную линию с банком, плюс от мэрии дожидались разрешений, без которых объект мог превратиться в сползающую в болото бетонную махину, на суд впечатления не произвели.

Вот так бетон застывший затаскивал семью Марины в бетон российского правосудия, и сама Марина чувствовала себя примерно так же, как рабочий из песни группы «Кувалда», который занимался своим рутинным делом, пока его не засосало в бетономешалку.

Марина допила двойной эспрессо и забросила трехочковый в урну – прямо к свежему номеру «Будущей газеты», которую, едва развернув на злополучной полосе и увидев заголовок, Марина разорвала на несколько неравных частей. «Расколдованное правосудие. Как на заседании по делу о митинге с судьи упала мантия».

Они думают, что в трениках она не может осуществлять правосудие? Что ж, сегодня Марина была в подчеркнуто строгом льняном костюме, в котором – после бессонной ночи и на фоне всех неприятностей – намеревалась рвать и метать, не миндальничая со стороной защиты по пустякам. Они хотят правосудия? Будет им правосудие.

За утро Марина успела отслушать три гражданских дела, а затем и отправить пять человек в изолятор – неплохо для начала. Особенно хорошо получилось с последним обвиняемым в торговле наркотиками, который всё прятал глаза и на все ее вопросы тупо бурчал «Да, ваша честь». Если бы Марину попросили определить ему место в ее мысленной картотеке подсудимых, этот был бы «смиренным» – и оттого скучным. Почему-то хотелось думать, что он-то как раз по 228-й на скамье подсудимых оказался не зря.

Вот со следующим субъектом было тяжелее. И дело даже не в оккупировавших проходную суда операторах с громоздкими камерами, напоминающими бумбокс (некоторых Марина уже узнавала в лицо). Резонансные процессы всегда сложно вести, особенно если претендуешь на должность председателя райсуда: никто инструкций не дает, но за тобой пристально наблюдают, и даже Константинычу в такой ситуации звонить как-то стремно – подумает еще, что ты не можешь сама определиться с решением по важному делу, даже когда речь идет просто о продлении меры пресечения. Одно дело – по поводу митингов звонить: тут даже хорошо, если позвонишь, это показывает твою лояльность и готовность действовать в соответствии с негласными правилами. А вот если речь о политике не идет, то изволь извернуться сама. Трудность была еще и в том, что на подготовку к слушаниям у Марины было всего двадцать минут, за которые ей надо было успеть отписаться Константинычу насчет Егора и убедиться, что с Сашей в школе всё в порядке, и где-то в перерыве закинуться вредными, но почти что жизненно необходимыми батончиком с арахисом и очередной чашкой кофе. Между тем, в отличие от сдавшегося на милость ментов наркоши, субъект по имени Альберт Матвеев, гендир театра имени Шевченко, был из «боевых»: добиться признания у него не получилось, да к тому же он жаловался на гипертонию, и Марина чувствовала легкую панику, размышляя, что делать, если подсудимого хватит удар прямо на заседании. Еще и обвинение ему предъявили новое: не нашли, как подверстать Матвеева к грантовой деятельности в 2011–2012 годах, теперь «обнаружили» новые эпизоды – вплоть до 2014 года, когда обвиняемый активно занимался менеджментом театра.

Так или иначе, когда Марина вошла в изрядно пропотевший зал, она совершенно не чувствовала себя готовой к процессу.

– Прошу всех встать, – грянула Аня как можно бодрее, для того лишь, чтобы самой не клевать носом. Она сегодня была с профессионально уложенной прической, в черном костюме и лодочках с острым мысом. Будущая образцовая чиновница, хоть на интервью зови.

Марина чуть было не начала заседание с ругательства, когда увидела следователя. Уланов, похожий на тощего, сонного филина, был главным лизоблюдом в их управлении, еще когда Марина только стажировалась у Константиныча. И она прекрасно помнила момент, когда, явившись на работу после выезда с трупом девушки, которой незадачливый любовник отпилил голову, Уланов зашел на кухню, залил лапшу в судочке кипятком, добавил туда два бульонных кубика и, поглядев на зареванную Марину, философски заметил:

– Вот поэтому баб на службу набирать и нельзя. Истерите по любому поводу, когда нормальные люди к таким вещам – привыкли.

К тому времени Уланов уже дослужился до капитана, но, по слухам, сам мало что расследовал; дела ему поручали мелкие, а основное его время занимала нехитрая бумажная работа. Потом он вовсе увлекся какими-то политическими движениями, и в управлении надеялись, что вот сейчас накроют всех этих монархистов с фашистами, и уберут Уланова куда-нибудь в другое место или вовсе уволят со службы. Но всё получилось ровно наоборот: как будто в руководстве не хватало самодуров, Уланова повысили до майора, а потом и до подполковника; но внешне это на него почти не повлияло: тихий филин всё так же обитал по ночам в управлении, носил неброские тканевые жилеты и очки с круглыми линзами, а на приветствия коллег всё время отвечал «У-ху». Ну, или так казалось. Как и личина филина была на самом деле маской, которой Уланов прикрывал свою неведомую Марине суть.

Теперь же он будет компостировать ей мозги на этом стуле рядом с прокурором Грызловой, которая с выражением отравившейся выдры взирала на гудящий зал.

Марина нервно посмотрела на экран телефона и открыла заседание. Уланов поднялся и вкрадчивым голосом поддержал обвинение.

– Преступление, в котором обвиняют товарища Матвеева, предусматривает наказание до десяти лет лишения свободы, и поэтому мы ходатайствуем о продлении содержания подсудимого под стражей сроком на три месяца.

Далее последовал обязательный ритуальный набор из знакомых аргументов обвинения. Дескать, и наружное наблюдение, установленное за Матвеевым, обнаружило его связи в «правительстве и министерстве», а значит, Матвеев может давить на свидетелей; и то, что бывший гендиректор театра может убежать за границу, воспользовавшись израильским паспортом (который лежал в сейфе у самого Уланова, но он об этом упомянуть «забыл»). Марина слушала вполуха, глядя на экран телефона, но ни от Егора, ни от Константиныча вестей не было. Саша был в школе.

Аня всё барабанила по клавиатуре, словно наполеоновский курсант в парадном расчете, всё так же крякал «ввод», а Уланов стал зачитывать фабулу дела, иногда сбиваясь и громко сморкаясь в платок. Из этого монолога суд узнал, что в 2011 году известный режиссер Цитрин представил министру культуры и президенту проект масштабной творческой платформы, которую должны были реализовывать в театре имени Шевченко. Платформа должна была объединить деятелей современного искусства. В основном, конечно, театра, но не только: планировалось привлекать художников, музыкантов, танцоров и так далее, – но всё, разумеется, только для виду. Детали сообщники обсуждали уже некоторое время спустя, когда президент дал отмашку на старт проекта. Цитрин тогда собрал на веранде одного из модных среди хипстерской буржуазии ресторанов своих подельников, директора Матвеева и бухгалтера Маславскую, – и преступная схема начала свою работу. Получаемые из госдотаций деньги обналичивались через связанные с Маславской фирмы-однодневки и потом выплачивались участникам схемы, а на театральные проекты тратился самый минимум. Координацией преступных схем Цитрин и Матвеев занимались совместно.