Сергей Лапшин – Последний довод побежденных (страница 6)

Человек в форме лейтенанта РОА задумчиво остановился у входа. Ни вывески, ни часового. Разнузданность и анархия, царившие в русских частях, давно уже стали притчей во языцех. Впрочем, лейтенант вслед за немцами не склонен был приписывать это именно свойствам русского характера. Гораздо важнее было другое, целая совокупность причин, которые привели именно к такому, довольно печальному итогу.

Сложно сражаться, строить планы, поддерживать дисциплину, если у тебя самого нет уверенности в завтрашнем дне. Как объяснить это все собственным бойцам? Как посылать их на смерть, отстаивать позиции, понимая, что тобою лишь прикрываются, спасая имущество и уводя более ценные части? И, наконец, как вдолбить десяткам подчиненных, что, несмотря на оружие в их руках и форму, которая на них надета, они были и остаются людьми третьего сорта?

Слова о боевом братстве тонут в воспоминаниях о совместных действиях с немецкими частями. Бок о бок, спина к спине, когда им всем сообща удавалось сдерживать атаки наступающих русских. Вот тогда, на уровне младших командиров, да, пили шнапс совместно, делились патронами и гранатами, вновь и вновь окунаясь в кровавый ад. Но проходило время, немцы уходили на переформирование, а их батальон по-прежнему оставался на горячем участке фронта. Вновь и вновь, несмотря на убыль и накапливающуюся смертельную усталость, они вынуждены были сражаться с теми, кто разговаривал с ними на одном языке и не брал их в плен.[8]

— Закурить не найдется? — Рядом с человеком остановился среднего роста, крепкий, поджарый офицер с погонами лейтенанта и щитом на правом плече, протянул руку для приветствия. Действительно, сегодня они еще не виделись.

Свиридов, третья рота. Головастый и тактически грамотный командир. Дважды доводилось участвовать совместно с ним, рука об руку, и нареканий действия заместителя командира роты не вызвали.[9]

Человек в форме РОА по фамилии Самойлов ответил на крепкое рукопожатие и достал из кармана пачку «Спорт». Передал ее, нераспечатанную, Свиридову.

Тот, нимало не удивившись, раскрыл, выщелкнул пальцем сигарету и попытался вернуть пачку. Самойлов отрицательно покачал головой:

— Не курю.

Равнодушно кивнув, Свиридов убрал пачку в карман. Щелкнул зажигалкой, прикурил, глубоко затягиваясь. Выдохнул дым и поинтересовался:

— Какие новости?

Самойлов в батальоне считался человеком донельзя осведомленным. Знающим все и всегда. Впрочем, должность его вполне располагала к подобным знаниям.

— Как обычно, — скрестив руки на груди, Самойлов проводил взглядом вышедшую из казармы группу бойцов. Расхристанные, с незатянутыми ремнями, в мятых гимнастерках воины только покосились на стоящих в стороне офицеров, не соизволив даже изобразить воинское приветствие. — Как обычно. Прикрываем город. Завтра или послезавтра.

— Надоело, — покачал головой Свиридов, — как рыба об лед. Одно и то же. Надоело.

Самойлов, взглянув на лейтенанта, коротко усмехнулся:

— Думаешь, ТАМ бы было иначе?

— Там бы я наступал, — абсолютно уверенно возразил Свиридов. Взглянул в глаза Самойлову настырно, требовательно. Собеседник взгляда не отвел. Только усмехнулся, покачав головой.

Слухи. Слухи, сплетни, наговоры. И никаких доказательств. Среди многих, в открытую поносящих Гитлера, он, Самойлов, выделялся совершенно ровными и трезвыми суждениями. А слухи к делу не пришьешь. Домыслами фактов не заменишь.

— В карателях был? — вздохнув, решился-таки Самойлов. Сложившаяся ситуация заставляла его все поставить на карту. Словно заигравшегося клиента в казино.

— Не был, — спокойно встретил Свиридов интерес, не поощряющийся в среде восточных бойцов. Он уже сделал свой ход и закономерно ожидал ответной реакции от Самойлова.

— Помощь мне нужна, лейтенант, — помедлив, наконец-то решился собеседник, — очень нужна.

Спешка, с которой пришла шифровка из Центра, и использованный срочный вариант для передачи данных указывали на экстраординарность задания. Мало того, ему позволялось даже раскрыть себя отчасти, а при нужде и полностью.

Работа, проведенная им на протяжении полутора лет, должна была лететь коту под хвост. Фигура, которой он стал, могла развеяться словно дым ради выполнения одного-единственного задания. К которому он был не то что не готов… Он даже не представлял, каким образом можно произвести те действия, что предписывались в шифровке.

Если его, мастера тонкой интриги, человека, который приносил реальную пользу на своем месте, планировали использовать в качестве простого боевика… Видимо, ставки были очень высоки.

— Нет ничего проще, чем зайти и подняться к нему в номер. — Свиридов, судя по всему, совершенно не отдавал себе отчета в происходящем.

Расположившись на колченогом табурете напротив Самойлова, лейтенант невозмутимо смотрел на собеседника. Сидящий рядом, высокий и ладный сержант, которого Самойлов знал лишь в лицо, равнодушно молчал.

— Это офицерский клуб. Номера на втором этаже. Все далеко не так просто… К тому же я не знаю, как он выглядит. Не знаю, скольких селят в номере. Слишком мало информации для столь грубой… работы.

— Это армеец? — раздался глуховатый голос сержанта, представленного как Илюхин.

Деликатность. Ее стоило ценить. Деликатность, напоминающая доверие.

Его не спросили — зачем, по какой причине. Не потребовали никаких гарантий. Словно он просил о пустяковой услуге, наподобие той же самой пачки сигарет. Вопрос о том, какому ведомству принадлежит цель, не был простым любопытством. Это Самойлов понимал прекрасно. И ответил безбоязненно:

— Нет. Это СС.

— Он будет один. Сейчас полно армейских чинов, а никого из партийных нет. Все эвакуировались. Если он в офицерском общежитии… Там сроду не было никого кроме армейцев. Если это важная шишка, он будет один в комнате. Нужно знать эсэсовцев — никакого подселения. Только свои. Каста.

Суждение заслуживало внимания. И было довольно логичным. Возможно, именно из-за того Самойлов и уцепился за него. Словно за обломок льдины в черном месиве ледохода.

— Дежурный на входе… — неуверенно постарался возразить Самойлов и был тут же прерван несогласным Илюхиным:

— К черту дежурного. Это клуб. Рулетка, карты, вино, женщины. Никто не будет проверять там документы. Мы зайдем и поднимемся наверх. Вопрос в том, что дальше?

— Мне нужны бумаги, которые будут при нем. И нужно узнать кое-что от него.

И снова Илюхин, отчего-то взявший на себя инициативу в разговоре, покачал головой:

— Не пойдет. Допрашивать его в комнате нереально. Это неправильно. Если мы будем проходить через клуб, нас смогут опознать впоследствии. План ни к черту.

Самойлов удивленно посмотрел на сержанта:

— Это вообще-то не план…

— Вот именно, — не дал закончить Илюхин, — это вообще не план. Так не пойдет. Я предлагаю вот что…

Небольшая комната, обставленная казенной мебелью, должна была стать его пристанищем всего лишь на пару дней. Не больше. Руперт Зейнхольц рассчитывал быстро выполнить порученное задание. И к тому унтерштурмфюрер[10] имел все основания.

Открыв портфель, мужчина вынул из него тонкую папку и положил ее на стол. Придвинув стул, сел. Руперт был педантом до мозга костей и считал, что лишняя проверка никогда не помешает делу. Еще до отъезда, во Львове, Зейнхольц, ознакомившись с документами, приготовил опросные листы, постаравшись заранее сформулировать интересующие его вопросы. Теперь допрос превращался в весьма удобную процедуру, не требующую записывать пространные рассуждения опрашиваемого. Всего лишь конкретные, четкие ответы. По сути — формальность. Все, что должно быть известно, уже выяснено из допросов основных фигурантов дела. Мелкие, незначительные детали, подробности — вот что должно было лечь на бумагу.

На стук в дверь Руперт повернул голову. Нахмурился, поскольку совершенно четко помнил, что никого не ждал:

— Кто?

— Уборка комнаты, господин офицер. Меня зовут Елена.

Прислуга. Поморщившись, Руперт машинально огляделся по сторонам. И тут же опомнился — о какой уборке может идти речь, если комнату ему выделили лишь сегодня.

— Нет необходимости, Елена.

— Поставьте отметку в табеле, господин офицер.

Вздохнув, Руперт поднялся со стула, аккуратно убрал листы в папку. Завязал тесемки, и спрятал ее в чемодан. Лишь после этого подошел к двери и повернул ключ в замочной скважине. Отворив, сделал шаг назад.

Его взору предстала молодая блондинка в скромном форменном платье, с заготовленной вежливой улыбкой на губах.

— Простите, что беспокою. Поставьте отметку в табеле, господин офицер. — Горничная протянула книжицу из плотного картона.

Зейнхольц принял ее и вернулся к столу. Раскрыл книжицу на незаполненной странице, просмотрел записи, идущие выше. Вынул из кармана химический карандаш и короткой фразой отказался письменно от производства уборки. Право, в этом не было никакой необходимости. Руперту гораздо полезнее было вновь просмотреть документы и еще раз пробежаться по списку вопросов, которые необходимо было задать завтрашним утром трем солдатам и одному унтер-офицеру, находящимся в госпитале.

— Держите, Елена, — подойдя, Руперт протянул девушке табель, — вы хорошо говорите на немецком.

Ничего не значащие слова. Короткий, почти бессмысленный комплимент, один из тех, что делается на автомате.