Сергей Лапшин – Последний довод побежденных (страница 45)

— Откуда вы родом? Вы оба?

— Из Москвы. Я с Кузьминок, Бон из Дмитрова.

После этих слов у меня голова окончательно пошла кругом, и если бы я не был привязан к стулу, то обязательно свалился бы. Впрочем, неизбежное произошло буквально секунду спустя. Я совершенно потерял ориентацию в пространстве, завалился вбок и рухнул на пол вместе со стулом. Сознание я потерял, надо признаться, с облегчением. Честно говоря, наши с Боном приключения меня изрядно достали.

Бон

По сравнению с сараем нынешнее узилище было комфортабельнее. Хреново, конечно, что мы постоянно мыкаемся по каким-то тюрьмам. Но других вариантов все равно нет. И устраиваться нужно в любом месте с максимальным комфортом.

Короче, здание было основательное, капитальное, но заброшенное. Краска со стен слезла, обозначая кирпичную кладку и тщательно промазанные цементом стыки. Впрочем, и сам цемент, и кирпичи в полной мере пришли в негодность — по стенам ветвились трещины. Куски штукатурки, краски устилали пол по углам комнаты, никому не нужные и бог знает сколько времени уже не убранные. В качестве постели нам были предоставлены две деревянные лавки без какого-либо намека на простыню, подушки или одеяла. Окно, забранное решетками, которые я подергал в первую очередь. Зацементированы на совесть, не подкопаться. Грязный деревянный пол с облупившейся краской. Вот и вся обстановка.

На антураж я обратил меньше всего внимания. Только подергал решетки, и все. Входная дверь массивная, стальная, без вопросов, тут и пытаться нечего. Я и не стал. Вместо бесполезной траты времени я подошел к Нельсону, которого конвоиры просто бросили у двери, поднял, и положил на лежак. Понятное дело, удобств никаких, но, по крайней мере, не на холодном полу.

Зря он не послушался. Понимаю, что спровоцировали, но его перекат и бросок, или что там он еще хотел произвести, были полностью лишены смысла. Итог — сотрясение мозга, и я не настолько сведущ в медицине, чтобы сказать, насколько серьезное. Судя по тому, что его допрос не продлился и десяти минут, Нельсон был просто не в состоянии выдержать большее.

Это и понятно. Достаточно посмотреть на кровоподтеки под глазами, вспухшую скулу и полностью закрытый опухолью левый глаз. Это очень серьезная травма. С которой нужно лежать в больнице не меньше недели. И еще спина, про нее тоже не стоит забывать. Общий упадок сил и длительная болезнь в любом случае отразятся на его более ранних травмах.

— Мы в дерьме, — констатировал я, аккуратно касаясь пальцами опухоли на лице Нельсона. Кожа натянута как барабан, горячая. Я хотел прощупать осколки, но даже если они и были, через такую опухоль ничего не почувствуешь. Мне оставалось лишь повторить мысленно свой диагноз про наше местоположение.

Мои мысли были основаны не только на самочувствии Нельсона. Он, как ни крути, был приложением ко мне. И то, что мне предстояло тащить его при нашем гипотетическом побеге, было лишь половиной дела. Вторая половина заключалась в моих собственных травмах.

Если допрос Нельсона длился минут десять, я отвечал добрых полтора часа. И, поверьте, это были не самые классные полтора часа в моей жизни. Доказательством тому являлись отбитые ребра по правой стороне грудины, куча синяков по всему телу, и, самое печальное, два поврежденных пальца на правой руке. В общем, мне, как и Нельсону, чтобы стать более-менее боеспособной единицей, требовалась неделя. Минимум.

С тоской я вновь обвел взглядом место нашего заключения. Здание, уж не знаю, для чего оно использовалось ранее, теперь было перепрофилировано под тюрьму и причем уже давно. Меня вели по коридору с одинаковыми, типовыми железными дверями. Не надо быть гением, чтобы понять, что тут к чему. И опять же не надо особых мозгов, чтоб отмести вариант побега из этой тюрьмы.

Конвоира? Не вопрос, я его хлопну. Предположим, что чисто, и у камеры. Что дальше-то? Как мне вытаскивать не держащегося на ногах Нельсона, куда вообще подрываться? Нас везли в это место с закрытыми глазами. На допросы водили в комнату, расположенную в том же здании тюрьмы, и все, что я видел из окна — внутренний двор с разным хламом. Побег обречен на провал.

— Jedem das seine,[59] Нельсон, — сказал я и покачал головой, поджав губы. Плевать, что он меня не слышал. Вернее, даже хорошо, что не слышал. Не факт, что будь он в сознании, я бы стал с ним откровенничать.

— Вот чего мы заслуживаем — камеры от твоих партизан.

Я был в бешенстве. Вы понимаете, все, что я рассказывал этим ублюдкам, вертелось лишь вокруг положения военного лагеря, из которого мы выезжали, не более того. Как только я касался темы моего происхождения, национальной ориентации или чего-то подобного, меня бесцеремонно затыкали. И били, лишь желая уточнить сказанные мною слова о немецком ППД.[60] Все остальное допрашивающим было побоку.

Меня хотели вальнуть немцы, и меня, судя по всему, хотят рассчитать наши. Мне, честно говоря, все равно, кто «спустит курок». Я просто жить хочу, и коли уж попал сюда, хочу знать, что происходит. Не метаться испуганной белкой в колесе, не бежать по кругу, а установить все значимые для меня обстоятельства. Все!

Вместо этого от меня только узнают инфу и совсем не интересуются тем, что я говорю. Я как расходный материал, никому не нужный, уже использованный. Понимаете, мое происхождение, номер части, место жительства, вообще моя жизнь здесь не интересовали никого. И я, и Нельсон для этих «партизан» были лишь источниками информации. Которые можно после безо всякого сожаления выбросить.

— Jedem das seine, — повторил я, качая головой и рассматривая засохшую струпьями кровь на раздробленных указательном и среднем пальцах правой руки.

— Wer Sie? Wer spricht hier?[61] — Голос донесся из-за… из-за стены! Женский голос, слегка приглушенный. Причем сознательно.

— Пленные, — лаконично ответил я на родном языке Шиллера и Гете. Изначально удивился собеседнику, а потом подумал, почему бы и нет. Если в плену мы, а это однозначно тюрьма, не одним же нам тут париться.

Женщина продолжила говорить, торопливо, полушепотом и не совсем отчетливо. Я же, со своей стороны, перевернувшись на лежанке, словно пес, прополз ближе к углу. Там было явно лучше слышно, что подтверждали и довольно большие трещины в стене, скрошившийся кирпич. Очевидно, что беседу со мной вела моя соседка по камере, через стенку.

— Говорите медленно и просто, — старательно подбирая слова, попросил я. Немецкий на том же уровне, что и Нельсон, я не знал. Понимал общий смысл, направление речи, не более того. Спустя секунду молчание нарушилось. Женщина, стараясь произносить отчетливо, не спеша, спросила меня, откуда мы тут взялись.

Естественно, приводить весь разговор я вам не буду. Вполне хватит и краткой выжимки, тем более что дословно я все равно ничего не перевел, всего лишь сумел понять смысл. Так вот, эта женщина, как оказалось, тоже была в той колонне, в которой везли нас. Она была какой-то гостьей, как она мне объяснила, и направлялась вместе с колонной в Линденхонег, судя по всему, то самое, что я обозвал ППД. Я же, со своей стороны, поведал ей горестную историю о нашем пришествии из будущего и таком неласковом для нас приеме. Женщина, слегка помолчав, сказала, что слышала о нас, и поинтересовалась, что нам нужно. Тут же добавила, что с ней обращаются хорошо. Дальше ей пришлось довольно долго объяснять мне, пока я наконец не вкурил, что она нечто вроде заложника, за которого просят выкуп или какую-то услугу. В общем, она нужна бандитам, и потому за ней ухаживают. Так и сказала — бандитам. Я переспросил насчет национальности, ибо прекрасно знал, что бандитизмом Вермахт с большой охотой называл партизанское движение. Ответ я совершенно не понял, и оставил выяснение до лучших времен. В смысле, до того, как очнется Нельсон. Ну и, естественно, не преминул спросить у женщины лекарств от головы и от ран, ибо как сказать «болеутоляющее» и «общеукрепляющее», я совершенно не знал. Попросил побольше питательных продуктов, типа хлеба и колбасы.

Женщина попросила меня подождать пару минут, после чего весьма рьяно заколотила в один из кирпичей. Буквально после двух-трех ударов часть его вывалилась мне на доску, заменяющую постель. Следом за кирпичом в дырку проследовал внушительный кусок колбасы, ударился о деревяшку, скакнул, с явным намерением упасть на пол. Мне пришлось проявить завидную реакцию, чтобы подхватить ценный и очень необходимый нам с Нельсоном в настоящий момент продукт. Сделал это я правой рукой, на рефлексах, и чуть не взвыл от боли в изувеченных пальцах. Кстати говоря, последние их фаланги и цветом и фактурой были очень похожи на саму колбасу.

Таблетки, колбаса и яйца творили чудеса. Нам с Нельсоном понадобилось два дня, чтобы привести его в нормальное состояние. Относительно, разумеется, нормальное. По крайней мере, его воспаление на спине сошло на нет, раны покрылись твердой корочкой, хорошо схватились, и можно было утверждать, что заживление идет нормально. Хуже было с сотрясением. Нельсон по-прежнему чувствовал слабость и головокружение, но его хотя бы уже не тошнило. Что касается меня, то я в сравнении со своим товарищем отделался ерундовыми травмами, которые меня мало беспокоили.