Сергей Лапшин – Победить смертью храбрых. Мы не рабы! (страница 5)

Так напрямую, жестко и убежденно, обвинить в измене Терехов не решился. Сам себе он не боялся признаться, что разброд и шатания в голове могут привести к печальным последствиям. Скоропалительные выводы были бы сейчас лишними. Впрочем, как и излишнее промедление. Капитан собирался выслушать немца, посмотреть на поведение Свиридова, на его предложения, а потом рассудить, как оно на самом деле. Это же сразу будет видно – кто и что задумал.

Привлечь к разговору взятого мальчишку капитана заставили все те же размышления. Не исключено, что парень – подсылок и столь скорый визит подозрительно осведомленного Книппеля связан именно с ним. Вполне вероятно, что именно немец и подкинул соглядатая.

Терехову нужно было взглянуть в глаза всем фигурантам его мысленных комбинаций. Капитан был уверен, что сумеет отличить ложь от правды.

К сожалению, состоявшаяся беседа не дала ответа ни на один из волновавших Терехова вопросов. Примерно такой реакции он и ожидал от Свиридова и от мальчишки. Предполагал их полное и безоговорочное согласие с предложением немца. Парадокс же заключался в том, что осознание этого факта не рассердило Терехова и не заставило бросить обвинения в их адрес. Резкая вспышка гнева на Свиридова так и осталась единственным упреком. Капитан был в тупике. Собственного решения он не имел, а согласиться с предложенным Книппелем был не в силах.

Нельсон

– Что ж, считаешь, это место будет очень нужно тому Штайнеру? – подвел итог моим словам Свиридов.

– Оно нужно всем, – еще больше конкретизировал я, – сидеть здесь и ждать у моря погоды равносильно самоубийству.

Свиридов, выслушав меня, повернулся к Терехову. Капитан, задумчиво кинув взгляд на нас обоих, опустился на стул. Положил ладонь на столешницу. Пальцы ритмично забарабанили по столу.

Честно говоря, я колебаний Терехова не понимал. Нет, ясное дело – служить немцам не хочется. Это и мне было противно, откровенно-то говоря. Но ведь выхода нет! Мы тут не в «Поле чудес» перед двумя шкатулками, а перед лицом вполне определенной опасности.

К тому же не исключено, что служение этому самому Йозефу обернется фикцией. Вернее, очень даже вероятно. Сами посудите: можно ли заставить работать на себя полноценный и мощный боевой отряд? На мой взгляд – утопично. Даже если взять одну половину в заложники, а другую отправить на задание, ничего не выйдет. Да и из слов немца я понял, что речь идет именно о полноценном боевом сотрудничестве, а не о простом подчинении.

Что же, выходит, тогда сдерживало Терехова? Всего лишь внешняя оболочка, так сказать, заявленный статус, не более того. Неужели это столь важно, чтобы сделать выбор в пользу заранее обреченного на провал сражения с немецкой ордой?

Ну ладно, положим, я действительно чего-то не понимаю. Возьмем за основу, что на любые контакты с немцами наложен запрет. В таком случае, как ни прискорбно это сознавать, оставаться в Лебедях мне незачем. Я, конечно, благодарен за спасение, однако у меня есть для чего жить. Мне нужно вытащить Бона. И погибать ради принципов, которые не разделяю, я не собирался. Глядя на капитана, уставившегося в окно и задумчиво хмурившего брови, оставалось только утверждаться в собственных мыслях.

Молчание затягивалось. Свиридов не торопил Терехова, терпеливо ожидая его решения. Я, не собираясь влезать, также смирился с тишиной. В конце концов, каждый имеет право на выбор. Если позиция Терехова и его подчиненных будет меня устраивать, я примкну к ним. Если же капитан продолжит упорствовать, буду вынужден уйти. Мне как минимум следует разобраться в ситуации с Боном, вытащить его из цепких лап немецкого концерна. Как именно это произойдет, пока не знаю. В настоящий момент я принял решение и отказываться от него не собирался. Бон являлся моим другом, и о том, чтобы оставить его без помощи, даже не попытавшись спасти, и речи не было.

Признаюсь, тут я очень рассчитывал на команду Терехова. Это был бы действенный довод с моей стороны – почти два десятка отлично вооруженных и обученных бойцов, с которыми меня роднило нечто большее, чем просто национальность.

– Лейтенант, – не отрывая взгляда от окна, произнес в тишину Терехов. – Что ты предлагаешь?

– Думаю, нужно соглашаться, – убежденно отозвался Свиридов, – на своих условиях. С сохранением полной самостоятельности. Ну, насколько это возможно. Важно остаться подразделением, с оружием. И держаться вместе. Без этого – никак.

Снова молчание. Короткое, тягостное, напряженное. Я чувствовал, как вибрирует натянутой струной нетерпение. Пожалуй, согласится. Ну не дебил же он! Должен согласиться, понять, что расклад такой выпал и биться лбом об стену сейчас бессмысленно. Я даже пальцы скрестил за спиной. Украдкой, на счастье.

Наконец, тяжело вздохнув, капитан повернулся к нам. Испытующе взглянув, ткнул в меня пальцем:

– Давай, рассказывай нам, что бы сделал ты. Если твой план будет разумен, мы примем его.

Честно говоря, я опешил. С чего именно такое решение и какими мотивами оно продиктовано, непонятно. У меня что, на лбу написано – «стратег»?

– Почему это я? С чего вы вообще решили, что у меня есть план?

Капитан на мое возмущение отреагировал весьма своеобразно. Покачал пальцем и произнес отрывисто:

– Пока ты здесь, командиром являюсь я. Заместителями – лейтенант Диляров и лейтенант Свиридов. Они отдают приказания, которые ты выполняешь беспрекословно. Поэтому мы с лейтенантом слушаем сейчас тебя, а ты стараешься нам все внятно изложить. Приступай.

Столь однозначная постановка вопроса заставила меня ухмыльнуться. Действительно – простое решение. По-армейски простое.

– Хорошо. На мой взгляд, нужно вписаться к немцу. Выставить ему условие, что полностью сохраняем подразделение как боевую единицу, не расходимся, там, и так далее. Что задания выполняем лишь те, на которые согласны. Встаем на довольствие. И главное, сливаем ему инфу про месторождение. Если он не дурак, знает, как воспользоваться такой информацией. Если не сообразит, я ему подскажу. Наверняка ведь здесь не одни металлурги, есть и другие предприятия, это как пить дать. И получается, вашими, да и моими стараниями, сейчас немец в ссоре с одной конкретной фирмой. Ему сам бог велел контачить с какой-то другой. А место, где сталкиваются денежные интересы многих, становится тем самым мутным прудом, где мы с вами можем ловить какую угодно рыбку. Вот такую. – Я показал традиционно рыбацким жестом размер улова.

Свиридов в ответ на мою речь скупо улыбнулся. Губы Терехова также дрогнули в намеке на улыбку. Впрочем, важнее было другое. Помедлив несколько секунд, Терехов кивнул:

– Пусть так, – перевел взгляд на старшего лейтенанта. – Пробуем?

– Принимается, – уверенно подтвердил Свиридов.

Рабочий лагерь

Бон

Выживание – следствие готовности. Твоей готовности к различным, подчас совершенно неожиданным испытаниям. Философия очень проста: рано или поздно кто-то другой покусится на то, что тебе дорого, на твою жизнь и свободу. Рано или поздно. Всегда.

Хочешь жить, умей вертеться – из той же оперы. Я жить хотел. И вертеться эта самая жизнь меня уже приучила.

Я не слишком любил идти на поводу у обстоятельств, но зачастую это приходилось делать. И когда выпадал подобный жребий, умел переносить испытания стойко, без сожалений и колебаний. В моей жизни слишком часто звучало слово «надо». Оно превратилось в постулат, своеобразный закон, которому я следовал. Надо – значит, в лепешку разобьюсь, но сделаю. И никогда не отступал. Мог слегка задержаться в выполнении поставленной задачи или видоизменить ее, но абсолютно всегда достигал поставленной цели. Остановить меня ничто не могло.

Отбойный молоток, подпрыгивая, рвался из рук. К концу смены я выматывался так, что, казалось, дрожало все тело. Сначала эти мелкие неприятности досаждали, но я быстро с ними смирился. Приспособиться я мог к чему угодно. Тем более что у меня была определенная цель, к которой я стремился, для которой мобилизовывал все силы.

Спасенные мной бойцы Южного фронта, естественно, работать были не в состоянии. По крайней мере, в ближайшую неделю. Староста барака, выполнив мою просьбу, отыгрался в другом. Объяснил, что неработающие не получают содержания – ни еды, ни одежды, ни бытовых товаров. Судя по всему, таким образом шакал собирался отвадить меня от заботы об израненных ребятах. Ясное дело, просчитался. Внимательно его выслушав и уточнив интересующие детали, я предложил выработку сверх своей собственной нормы.

Рабочая смена начиналась в половине девятого и заканчивалась в девятнадцать тридцать. Одиннадцать часов в общей сложности с перерывом в один час на обед и отдых. Я обедал очень быстро, а отдыхать вообще не отдыхал. В первый день, загоняв себя до полусмерти, выполнил две нормы. Больше я просто физически не успевал, даже не останавливаясь ни на минуту. Судя только по одному этому, назначенная выработка была рассчитана на достаточно крепкого человека. Трудозатраты – колоссальные. Так что кормили здесь не то чтобы очень хорошо, но прилично. По крайней мере, сытно. И это было абсолютно логично. Ведь мы работали. И работали неплохо, значит, приносили прибыль. Поэтому хотя бы минимально о нас просто вынуждены были заботиться.