Сергей Кузнечихин – Никола зимний (страница 6)

Оставалось меньше ста дней. Когда из дома перестали приходить письма, особой тревоги не появилось, полагал, что ленивая Верка все новости приберегает до встречи. Мать стеснялась малограмотности, поэтому переписку доверила Верке. Раз в полмесяца она исправно сообщала старшему брату о деревенских новостях, передавала приветы от знакомых и от своих одноклассниц. В одно из писем вложила записку от подружки Галки, которая тоже хотела переписываться с ним. Он смутно помнил эту Галку, но обижать девчонку не хотелось, и он ответил. Веркины письма были короткие и сухие, а Галка писала намного подробнее: рассказывала, как отелилась корова Февраля, как смешно учился ходить теленок, как ждали ледоход на Ангаре, как льдины громоздились друг на друга, а потом, подтаяв, рушились и осыпались, издавая музыкальный перезвон, как ходила собирать первые подснежники. Он понимал, что девчонке хочется понравиться взрослому парню, посмеивался, но ждал ее писем и радовался им больше, чем весточкам от сестры. Последнее письмо было от Галки коротенькое, без привычных историй. Потом совсем перестали приходить. Особой тревоги не появилось, да и почта никогда не отличалась порядком. А душа рвалась домой.

Когда садился в Ан-2, осмотрелся, надеясь увидеть кого-нибудь из своих деревенских, но никого не высмотрел. С дембельским чемоданом не разбежишься, но шел ходко, аж взмок. Первой увидел Верку. Она несла домой два ведра воды и остановилась перед калиткой. Хотел подкрасться сзади и напугать, но не выдержал, окликнул. Сестра оглянулась, ахнула, потом, чуть не споткнувшись о ведро, подбежала к нему, уткнулась в грудь и заплакала, но это были не детские слезы радости, а бабьи рыдания.

– Что-нибудь с мамой? – закричал он.

Не в силах говорить, она отрицательно замотала головой и зарыдала еще громче.

– Отец?

– Пойдем в избу, все узнаешь.

Мать сидела на табуретке спиной к печи и вязала носок. Увидев его, спросила:

– Совсем отпустили?

– Конечно, совсем!

– Хорошо, – выговорила с тусклой радостью, – потом все-таки отложила носок, обняла и бессильно заплакала.

– Где отец? – тихо спросил он.

– Пусть Верка рассказыват. – Вернулась на табуретку и взяла носок.

Сестра вывела его на двор.

– Не могу при маме. Не хочу лишний раз напоминать. Нет у нас больше папки.

– Да где он? Что вы тянете?

– В бане угорел.

– Как угорел? – не понял он.

– Не знаешь, как угорают? Ольгу Шумакову помнишь, она продавщицей работала?

– Конечно, помню. – «Она мне всю службу снилась» – чуть было не сорвалось с языка, но как-то не соединялись отец и Ольга, да еще и баня. Несуразица какая-то.

– На третий день нашли их. Валяются растелешенные. Ольга на полке, отец на полу, – у Верки сорвался голос, и она замолчала.

Обнял сестру, погладил по спине. А перед глазами стояла Ольга. Без одежды. Склоненная над ним, лежащим на кровати. Он даже чувствовал касание грудей. Ольгу – видел. Отца – нет. Даже представить их вместе не получалось. Тем более в бане. Не верил.

– Так таились, что и подумать никто не мог. Мать догадывалась, что гуляет, но терпела. Да и бабы на похоронах болтали, что у него в леспромхозе шалава была. Но Ольга, ее и представить рядом с деревенским мужиком невозможно. Да еще и старым ко всему. Мало ли, что в шелковые платки наряжается, а никому ни разу не улыбнулась, лицо словно каменное, все думали, что мужа тюремного боится, слухи-то и до зоны могут доползти. Вот и пряталась в бане со стариком. Мать не то чтобы умом тронулась, по дому управляется, но все молчком, редкое слово скажет, а по ночам стонет. Это она вызывать на похороны не велела. От позора берегла. И Галке приказала не писать.

– А я-то гадал, почему писем нет.

– Мать запретила. А что писать? Врать – глупо, а правду – стыдно. Решили дождаться приезда. Слушай, а может, мне за Галкой сбегать?

– К нам, чё ли, звать? Да я и не помню ее.

– Так пойдем к ним, увидишь – и сразу вспомнишь, она, пока ты служил, расцвела, хорошенькая стала. У дядьки Миши самогонка есть, выпьете за встречу.

– А как же мама?

– Ей одной лучше. Пойдем, предупредим, что в гости уходим.

На их предупреждение мать рассеянно кивнула и продолжала вязать. Сестра успела привыкнуть к такому поведению матери, а он даже смотреть на нее боялся и все-таки оглянулся с порога, увидел сгорбленные плечи. Захотелось сказать что-нибудь утешительное, но к горлу подкатил комок, да и слов подходящих не находилось.

Галка засмущалась, засуетилась, рассаживая гостей. Она и впрямь выросла во взрослую девушку. А дядя Миша совсем не изменился, все такой же суетливый и матерящийся через слово.

– Никола, ну, красавец вымахал. Орел.

– Да я, дядь Миш, вроде и призывался таким.

– Не ломайся. Будто я не помню. Возмужал, в плечах расширился. Галина, ты пока развлекай жениха, а я быстренько на стол соберу.

– А кто тебе наплел, что жених? – зарделась Галка.

– К слову пришлось. Но с другой стороны, лично я не против. Ты, кстати, в каком звании пришел?

– Рядовой.

– Тоже хорошо. Чистые погоны – чистая совесть. Мать, а ну-ка, поторопись. Все, что в печи, на стол мечи, а рыбки сам в дуплё спушшусь и достану, я и краснухи добыл, и тугун имеется. Соскучился, поди?

– Еще бы!

Дядя Миша вернулся с плошкой тугуна и шматом осетрины, бутылку самогонки с водочной этикеткой достал из-под рубахи.

– Чуть не разбил, наставили банок, ступить некуда. Ладно, Никола, с увидом. И за отца твоего, Василия, пусть земля ему будет пухом.

– Ты бы попридержал свое ботало, – буркнула жена.

– А ково я сказал? Хороший был мужик – и охотник фартовый, и мастер на все руки, и хозяйственный, все в дом.

– Не чета тебе. Вчерась сковородник взяла, а у него ручка отвалилась.

– У них порода такая. Дедушка, царствие небесное, когда ноги заболели, все одно не мог без дела, сапожничал на всю деревню.

– И Васька тоже не мог без свово дела.

– Ково теперь вспоминать. Держись, Никола, назад ничего все одно не воротишь.

Веселья не получалось. Самогонка не брала. И Галку не рассмотрел, даже спасибо за письма не сказал. А собирался.

Прячась от позора, мать отвадила гостей, а сама не выходила за ограду. Невыносимо было смотреть на нее сидящую, с вязаньем на коленях. Случалось, она засыпала, спицы соскальзывали на пол, она вздрагивала, испуганно поднимала их и начинала торопливо накидывать петли. И ни слова. Хоть бы расплакалась или пожаловалась. Ему даже стало казаться, что обиду на отца она переложила на него. Не знал, куда деть глаза. В избу заходил только по необходимости. Искал заделье на дворе или на реке. Готовился к сезону. Ондатры для накрохи добыл с полуторным запасом. Почистил ружья, хотя после отца проверять было необязательно, он всегда содержал их в порядке.

Когда погода начала портиться, посоветовался с мужиками. Да и сам понимал, что завозиться рановато, но не терпелось, и решил все-таки смотаться до базовой избушки. Мотор тянул, не задыхаясь и не чихая, да еще и по течению, и все равно казалось, что лодка идет слишком медленно. Когда увидел знакомую корягу на берегу, обрадовался, словно друга встретил. От коряги надо было подняться на сотню метров. Разгрузил лодку. Провиант и одежда про запас уместились в рюкзак и понягу. Первой ходкой решил отнести рюкзак, он был полегче, оглядеться, перекурить, а потом уже вернуться за остальным.

Отца не стало, а избушка стояла такая же, как и прежде, разве что справа от лабаза росла молодая березка, но отец почему-то срубил ее, видимо, на что-то понадобилась. Он выпростался из-под рюкзака, но заходить внутрь не решался. Присел на чурбак у входа. Отец любил на нем покурить. Говорил, что он приносит удачу и не велел пускать на дрова. Он достал сигарету и присел на отцовское «кресло», только не лицом к тайге, как любил отец, а лицом к избушке. Сигарета погасла, а он все еще не мог собраться войти. Выкурил вторую, и только после нее встал и осторожно толкнул дверь. Внутри было выметено, возле печки лежали колотые дрова и тонкие завитки бересты. На столе рядом с топчаном стояла почерневшая алюминиевая кружка, остальная посуда, аккуратно расставленная на полке, прибитой к стене, ждала хозяина. Вот только старый хозяин, любящий порядок, ушел далеко-далеко и заблудился.

Притащив понягу к избушке, он поднялся в лабаз и увидел неизрасходованную муку, завезенную отцом, и аж горло перехватило. Второй приступ случился, когда вернулся в избушку, увидел на полке запас махры и початую пачку «Севера». Достал из нее папиросу, хотел понюхать, но пересохший табак высыпался на пол. Невелика потеря, если в кармане пачка сигарет, но такая тоска подступила, что не выдержал и простонал:

– Эх, папка, папка, что же ты наделал!

Без обиды, без обвинений, только с болью.

Погода капризничала, дурила, но выждал неделю и все-таки добрался до ближней избушки. Путик вдоль ручья забила ольха. Пришлось вырубать, чтобы потом не цепляться за нее и не запинаться. Возле первого капкана достал тушку ондатры, нюхнул и похвалил себя – удачно заквасилась. Вспомнил любимую присказку армейского друга Лехи: «Сам бы ел, да денег надо». Пока вырубал ольховник, пока наживлял ловушки, стало темнеть, да и проголодался. С утра не терпелось на путик, волновался до мандража, даже еда в рот не лезла.

На другой день заправился основательно и решил двинуться ко второй избушке. Не прошел и километра, как залаяла Дамка. Свернул на ее след. Лай то прекращался, то взрывался с неудержимой яростью, и казалось, что собака совсем рядом. Он прибавил ходу, но по бурелому больно-то не разбежишься. Дамкин след спустился к ручью, заросшему тальником, а дальше предстояло пыхтеть в горку, огибая сучкастые валежины. Соболь сидел на верхушке сухостоины, снег возле нее был вытоптан, мелкий кустарник поломан, кора с дерева содрана. Дамка от нетерпения прыгала на ствол, словно сама собиралась добраться до загнанного зверька. Он выстрелил и, глядя, как добыча падает меж ветвей, смачно крякнул. Соболюшко оказался молоденький, светлый, но почин был сделан.