Сергей Кусков – Пограничник (том 2) (страница 77)

— Х-х-х-х-хы!.. — выдохнул тот. Видно били сильнее, чем я.

— Спасибо, парни, — бросил я, неспешно проходя зал и подходя к объекту преследования. Забрал начавшего выть музыканта, развернул и снова от души двинул по скуле… С большим размахом но слабой силой, разумеется. На публику.

Тот, заливаясь слезами завыл, сполз по двери, в которую впечатался, сел на корточки… И тут дверь открылась. И он, как будто и не выбивали из него дух, кинулся под ноги входящему в зал Никодиму, сбил его и бросился наружу.

— Стой!

— Стоять! — Йорикова братва среагировала быстрее меня, и, тоже немного отпихнув на скорости телами Никодима, помчалась следом.

— Партнёр, извини, вернусь — всё объясню! — пожал я аквилейскому купцу руку, помог встать и кинулся следом.

Люди. Много. Очень много. Но куда бежать?

— Перекрывай дорогу! — услышал я вдали. Ага, значит туда.

— Этого не пушчай! — другой голос.

— Куда попёр! А ну назад! — А это уже третий.

Людей в посёлке много, и много стражи. И раз стража кого-то ловит — значит вор. И к травле Сильвестра подключились волонтёры, коих тут немеряно.

— К воде его гони! К реке! — продолжались раздаваться где-то за массовкой голоса.

— Правее бери! Правее пошёл, гад!

— А ты с тыла заходи!

— Он между сараем и конюшней, огибай его!

— Вот так, и к воде! К воде, родимого, там возьмём!

— Уйдёт же по воде?

— Да куда он денется! Пусть пробует!

Я не видел происходящего, замельтешившие вокруг люди мешали, но слышал, откуда голоса, и бежал туда. И следом за мной неслась, чуть отставая, метров на двадцать, вся таверна. Вчера была драка благородных с купцами-северянами, сегодня опять что-то интересное — да тут не новый город, а Гайд-Парк, прям! Что бы предложить для аналогии? Ну, в приевшейся скукоте это как концерт Киркорова посреди деревни Гадюкино Устьжопинского района, два дня подряд.

Наконец, вырвались на оперативный простор. Волонтёры и стража выгнали менестреля на пятачок левее термы, где берег был не покоцан. На берегу лежало множество куч с брёвнами, землёй, гравием и прочими стройматериалами, но бедолага не мог меж ними спрятаться — окружавших было сильно больше и они перекрывали все пути к отступлению. Выгнали на берег, где цепочка преследователей и остановилась в ожидании. Не ломая людям кайф, тут как раз на сцене появился и я.

— Граф! Что я сделал? За что? — Сильвестр сразу узрел меня в дымке уже зашедшего, но всё ещё освещающего землю солнца (тут высокая рефракция, кажется это так называется). Рожа его была залита слезами, сам трясся от напряжения и страха. Я решил ещё попугать, активировал в руках огненный шар и начал перебрасывать его из руки в руку, как делал когда-то в Аквилее, пугая Ансельмо. — Я же не сделал ничего! И девчонку эту… Я же отдал! И пошлину заплатил! Хотя она моя же, мы же договарива… Ой!

Бросок огнешара. Я, конечно, его потушил, не дав долететь до тушки этого обормота, да и сам пробой энергии не то же, что поток раскалённого газа от факела, конфорки или костра. От быстрого контакта с чистым источником обжечься сложно. Но он всего этого не знал и бросился в воду, где встал, по колено, расставил руки и ждал своей участи. Ибо плавать, как понимаю, не умеет.

— Ну сеньор Рикардо же! Ну что я сделал-то?!

Так, всё, успокоиться. Успокоился, Пуэбло, сукин сын! — прикрикнул я на себя. Ибо хватит агрессии. Весело, да, но это МОЙ человек. Он оступился, не понял политику партии, но, блин, а я до него эту политику доносил? Он поступил ровно так, как поступил бы на его месте любой другой представитель местных, имеющих сформированный с рождения менталитет этого мира. Не лучше, не хуже. Барином себя почувствовал? А не будь моего воспитания ТАМ, как бы себя я на его месте вёл?

— Сильвестр! — громко, чтобы все слышали, произнёс я, ибо раз массовка собрана — надо на неё играть. Пипл не простит, если шоу закончится тихим шушуканием главных героев. Тем более я не собирался ничего ни от кого скрывать и секретничать. — Сильвестр, подонок! Скажи, я дал тебе денег на выкуп талантливой молодёжи, которую можно обучить музыке?

Робкий кивок.

— Так, сеньор же граф, я этого и не скрываю! И Тори отдал… Потому, что…

— Заткнись! — одёрнул его, ибо если выяснится, что он и Викторию имел, как более старших сеньорин своей труппы… Убью гада! Просто так убью! — Сильвестр, что я сказал тебе на эти деньги делать? Припомни, пожалуйста, дословно?

— Я должен был найти таланты! По городам и сёлам! — всхлипнув, начал держать отчёт музыкант, оглядывая не только меня, но и всю стоящую в двадцати шагах сзади массовку. — Должен был обучить всему, что знаю. Сколотить труппу и выступать с нею. А когда артисты наберутся опыта, отправлять их в свободное плавание. Чтобы они работали, выступали, дарили людям музыку и поминали добрым словом и меня, и вас, сеньор граф.

От такого откровения народ сзади впал в ступор, что-то заобсуждал, и моя личность для многих заиграла новыми красками. Меценат — это друг императора Октавиана Августа, меценатство процветало в Риме, а тут уже давным-давно народ забыл, что это. Может Таррагона может себе позволить содержать артистов и музыкантов на благотворительные деньги, но, наверное, только она.

— А что сделал ты? — Я снова на публику заиграл огненными шарами. Сзади послышался удивлённый и одновременно довольный гул при виде них — для местных это сильное проявление одарённости, на грани фантастики.

— Я их нашёл. Пока четверых. Обучаю, — продолжал оправдываться Сильвестр, размазывая по щекам слёзы. — Одного там же, в Санта-Фе. Конюх из таверны. У него слух хороший. Остальных потом, как на юг двигался, по деревням… И… Всё, как вы сказали! Ну сеньор граф же! Кончита на дудках играет. Брод на колёсной лире, но учится и более сложным инструментам. Вивиана струнные осваивает. Гитара, скрипка, большая скрипка.

«Последняя — это типа виолончели что-то», — отметил я про себя.

— Ну, а Тори пока ударные, и гитаре учу… Учил. Всё как договорено! — вскинул мордаху он.

— Мудак ты грёбанный, Сильвестр. — Снова запустил в него шаром, но сразу целил мимо. Но визгу было! Испуганный музыкант залез в воду по пояс, и затрясся. Я же спокойно продолжал:

— Скажи пожалуйста, какой мой указ обсуждает всё королевство? Какой указ я принял, как только взял бразды правления графством в свои руки?

Пауза. Непонимание на лице. Потише гудеть стала и массовка, видимо, тоже задалась этим вопросом.

— Многие говорят, что он вреден, и подаёт дурной пример, — подсказал я. — Кто-то, наверное, единицы, считает, что он в корне правильный. Прогресс должен быть, ничто не стоит на месте. А большинство признают, что он хорош, но только как средство защиты от орков. Ну же, давай! Фантазируй! — Снова огненный шар, в метре правее. Сильвестр окунулся по плечи, взвыл, но снова вынырнул, продолжая стоять на том же месте. Точно, не научили плавать.

— М-может быть… Отпустили своих крестьян? Сервов?

Не сам догадался, подсказали. Негромкие, но слышимые выкрики из толпы. Вопросительные — типа, граф, этот указ или ошибаемся?

— Правильно! — подтвердил я. — Первым делом я освободил рабов! А знаешь, почему я это сделал, Сильвестр?

В пол-оборота повернулся к толпе. Так, а сзади и светлость, и легат, и Йорик, и партнёры по бизнесу, и вообще все-все-все, кто только есть в посёлке. И ещё несколько сотен слушающих. Замечательно! Вновь обернулся к музыканту.

— Потому, морда твоя, что запоминай! Как аксиому! Ночью разбуди — чтобы смог ответить. Раб! Работает! Плохо! Запомнил? Ещё раз повтори! Раб! Работает! Плохо! Не стремится работать! И первым делом, если может, или делает ноги, или портит тебе средства производства. А просто потому, что ему это не нужно, не интересно. Понятно? И крестьяне, работающие на себя, принесут мне гораздо больше пользы, чем если их же работать заставлять!

— Нет, тут, наверное, мне многие возразят, — снова встал я в пол-оборота, ибо по толпе снова поднялся гул. — Возразят, что как же без дармовой рабочей силы? Если их не держать в кабале, они ж сбегут! А кормить надо лучше, сеньоры! Тогда и не сбегут! — А это уже для всех, на пределе громкости. — Раб не способен к развитию! Раб не способен к творческой деятельности! Только если от этого зависит его благополучие и благополучие семьи, но всё, что за пределами оных — в топку! И я больше скажу, даже уважаемые благородные сеньоры, что присутствуют здесь, это понимают, ибо вели и ведут собственное хозяйство, и считать их господь научил. Только знаешь, Сильвестр, — снова к музыканту, — почему они не отпускают своих сервов в вилланы, всё понимая, подсчитывая каждый год убытки от плохой работы? Да потому, что когда у тебя есть власть над человеком, когда ты понимаешь, что он в твоих руках, и ты можешь сделать с ним всё, что захочешь… Ты чувствуешь себя СИЛЬНЫМ! Крутым. Это наркотик, Сильвестр. И люди не в силах отказаться от него. Хотя на самом деле это лишь замена, иллюзия власти. Ибо на самом деле человек, прикрывающийся оной, если лишить его контроля над другими, ни на что вдруг оказывается не способен. Ничтожество он, юный мой друг музыкант!

Шепотки сзади. Очень надо сказать агрессивные. Но хрен им, всё равно скажу, что думаю, и будь что будет.

— Иллюзия силы, Сильвестр! Это лишь иллюзия! И индикатор оной, как и сказал, в том, чтобы лишить человека права быть выше других. Если человек может развиться и стать ещё богаче, ещё могущественнее — он сильный. И мудрый — мудрость это тоже сторона силы. Если же он ничего без заёмного величия не сможет…Вздох. И констатация: