Сергей Курган – Артисты и клоуны. Роман (страница 3)
– Четыре. Да, ладно, Илья, ты не беспокойся, если не сможешь. Я понимаю – работы много.
Дед уже жалеет, что напряг своего трудягу-зятя. «Мужик вкалывает, устает», – говорит тесть о нем. Когда, после нескольких работ, вымотанный и в добром подпитии («расслабился мужик – выпил каплюшку») зять сидит в прихожей, клюя носом, тесть заглядывает ему в глаза и участливо спрашивает: – Голубь! Тебе плохо?!
– Борис Сергеич, работы – по горло! – Отец действительно проводит рукой поперек кадыка. – Вы меня понимаете – вы всю жизнь вкалывали. Вот сами подумайте: я должен и на радио читать – и в эфир, и на записи бегать, а потом еще и киностудия. А у них – бес его ведает, когда все начнется, не то, что закончится! А институт? А студенты, которые без меня не могут – им нужно объяснять, показывать. С ними нужно выкладываться на полную катушку, чтобы они что-то сделали, что бы они разобрались, твою маковку, чтó они читают, чтó они играют. И они меня ждут. И я с каждым, как ишак, тяну. Ведь из него может быть артист, вы понимаете,
– Это в каком же смысле? – уточняет жена.
– Ну,
– Ну-ну… Так ты сегодня поздно придешь? Мы опять с тобой вместе в мебельный не сходим. Мы же хотели шкаф посмотреть. Что, мне одной идти? Мне самой покупать? Хорошо. Я сама все куплю. Папа, папиросы я тебе тоже сама куплю.
– Ну, какой шкаф, Ира?! Сходим на следующей неделе.
– Ага, в следующем тысячелетии…
И в этот момент она вспоминает всё: и как они не сходили на прошлой неделе, и как они не сходили в прошлом месяце, и как она сама холодильник покупала без него, как они телевизор полгода выбирали, как он ей обещал договориться с ремонтом стиральной машины и не сделал ничего. На родительское собрание ни разу в школу не сходил… Да, собственно, почти ничего не сделал – из того, что она планировала, на что рассчитывала. Рассчитывала… как дурочка, как будто не понимала, что всё это – полная безнадега…
– Толку от этих мужиков никакого, – с горечью и злостью высказывает она наболевшее. – Ерунду, и ту не могут нормально сделать. Трепологии только на час. Ничего им поручить нельзя. Одно самолюбование. На что они вообще нужны?
Для нее, естественно, это просто риторический вопрос. Но у Сережи ответ есть:
– Но, мама, кто бы тебя тогда оплодотворял? – спрашивает дитя.
На какое-то короткое время воцаряется глубокая тишина, а вслед за этим Мать, почувствовав внезапную слабость в ногах, садится на табуретку и, заведя глаза к потолку, начинает мелко трястись – вначале тихо, но затем ее прорывает, и она уже безумно хохочет – согнувшись почти вдвое, давясь и задыхаясь от смеха: она и плачет, и стонет. Неизменная «беломорина» выпадает у нее из пальцев.
Из головы у нее моментально вылетает злость, обида, чуть не до слез душившая ее еще пару минут тому назад. Она, конечно, ничего не комментирует – во-первых, поскольку высказывание дорогого чада и не нуждается в комментариях, а во-вторых, потому что, даже будь они у нее, она просто не в состоянии была бы их проговорить.
Отец вначале краснеет, вид у него, надо признать, довольно дурацкий. Но через какую-нибудь минуту он, в свою очередь, начинает тихо вздрагивать, не открывая рта, прикрыв глаза до щелочек – в пароксизме тихого хохота. Наконец, его тоже прорывает, и он несколько раз прыскает губами, отведя глаза к окну и подперев голову рукой.
Взаимное недовольство и тяжелая напряженность, только что густым чернильно-черным облаком висевшая в кухне, волшебным образом улетучивается. Но «виновник» этого чуда не понимает, в чем дело: почему взрослые давятся от смеха? – Разве он сказал что-то смешное? Он просто уточнил, внес ясность. Объяснил им то, что они и сами должны бы понимать, но… Вечно им приходится что-то объяснять! Он уже все реже и реже спрашивал взрослых о чем-нибудь – всё равно вразумительного, четкого и ясного ответа, скорее всего, не дождешься. Так, пробурчат что-то неопределенное. Поэтому Сережа взял себе за привычку ответы на все свои вопросы искать в книгах. И они там были! Вот и тут: он совсем недавно прочел в энциклопедии статью об оплодотворении.
Мальчишки в школе всё подначивали его, намекая на какие-то особенности процесса размножения – тайные, запретные. Только для взрослых. Якобы об этом нельзя говорить, потому что «за это наказывают». Но они всё равно об этом говорят – с ужимками, подмигиваниями и всё такое. – Не знаю, – подумал Сережа, прочтя статью (и, как всегда, тщательно отложив ее в памяти), может, их – дурней и лупят отцы – наверное, есть за что. Но по-моему, тут нет ничего такого особенного: надо же как-то размножаться! А большинство животных размножаются именно половым путем, и это понятно – так лучше для потомства: оно получает полезные признаки от обоих родительских организмов. Вот и всё. И ничего тут нет запретного – об этом открыто пишут в энциклопедии – и без всяких глупых намеков, точно и подробно. Нужно только потрудиться взять с полки такой привычный толстый том – тот из томов, что на нужную букву. И ничего тут нет смешного – в научных описаниях никогда нет ничего смешного.
Бабка, никак не реагируя на хохот, перебивает мысли Сережи:
– Да ты ешь солдатиков-то, ешь, – настойчиво повторяет она. – Ох, всегда одно и то же! Со вздохом смирения Сережа продолжает свой подвиг стоицизма – и берет очередного «солдатика». Когда же они закончатся?!
Внезапно спохватившись, Отец стучит себя ладонью по лбу:
– Так, всё. Без двадцати пяти. Я должен убегать. Я вечно должен бежать. Мне некогда! Мне работать надо! Мне в эфир читать!
– Пф! Кака там работа! – пренебержительно замечает теща. – Поговорил, и всех делов!
Отца охватывает гнев.
– Что вы понимаете?! – в бешенстве кричит он. – Я бегаю, вкалываю. Мне в десяти местах надо быть одновременно!
Ну натурально, она не понимает! Именно, что не понимает – и откуда она может это понимать? Она далека от этого, как от Луны. Она – портниха, дамская портниха. Хорошая портниха – когда-то в Куйбышеве у нее было немало заказов – у нее шили охотно. Во время войны она шила обмундирование для генералов, а после войны обшивала их жен. В ее понимании работа – это что -то материальное, то что можно потрогать, взвесить, съесть. Вот сшить что-нибудь или испечь, или даже пельмени слепить – это работа. Вот она всю жизнь работает – шьет, варит, убирает. Все время чем-то занята, и здесь, в Минске, тоже: семья большая, всех надо накормить, обстирать, да много еще чего – зять-то этим не занимается. У него дома никаких обязанностей нет – он на работе «пропадает». А что это за работа? Говорит да говорит. Она чуть не каждый день слышит его по радио. Стихи какие-то читает, да новости с бумажки. Нешто это работа? Вот ее отец, Степан Семеныч, был мебельным мастером, краснодеревщиком. И какую мебель он делал! Загляденье! Потому, понятно, и зарабатывал хорошо. А этому вон сколько платят. А за что? За то что языком мелет. Да здесь, в доме, все с утра до ночи языком мелят – и что? Нам за это платят?
Так она на это смотрит. Да, она не совсем права. А местами даже – совсем не права. Но так на это смотрят 80 процентов населения, – то есть, собственно, народ. Тот самый народ, о котором интеллигенция, и Отец тоже, так любит порассуждать. В романах почитать – и повосхищаться. Они народ уважают, они его понимают. На картинке. А вот он, народ, так сказать, в натуре – прямо у тебя под боком – и где понимание? Может, не стоит беситься и трясти кулаками, а объяснить что-то спокойно? Уважить тещу? Поговорить с ней по-родственному? Похвалить за что-нибудь? Ведь есть за что! Она ведь дом тянет. Так поговори – вдруг поймет? А если и не поймет, то всё отношения получше станут, а? Что если попробовать быть попроще? Снизойти?
Ты умный, знающий, образованный – так сделай первый шаг. Она на твой уровень подняться не может, – так спустись к ней. «Сходи в народ». Не надо, как граф Толстой, ходить босиком и в косоворотке, да веревкой подпоясываться – так «в народ» ходить не нужно, не от ума это. А просто прояви уважение к тому, что она делает. Да, она не знает, кто такой Шекспир, это верно. Но ей это и не нужно! Не всем это нужно – знать Шекспира: они без этого жили всегда, и дальше спокойно проживут. Да, им непонятны будут метания Гамлета – если им об этом рассказать. Они сочтут, что он, извиняюсь, с жиру бесится. И будут, кстати, по-своему правы. Ну, не дано им понять! Зато они умеют многое такое, чего не умеешь ты: печь, шить, строить и многое другое. Они нужны обществу никак не меньше, чем ты (а, может статься, и поболее). Просто они живут на другом уровне, и это – очень важный уровень.
Но нет: апломб и характер не позволяют снизойти. Да и у нее тоже – характерец еще тот! Так и уперлись оба рогами… А ведь можно было бы общий язык найти – было бы желание, добрая воля, но куда там! Вот и продолжается коррида.
– В 8:30 у меня эфир, в 9 запись у Соньки Сурич, – зять поднимает глаза к потолку, – ёппрст! Потом я бегу на киностудию. И хрен знает, сколько я там проторчу, а в пять – у меня уже индивидуальные в институте! А потом я притащусь домой, если не сдохну. И… вот это…, – он скрипит зубами, – А завтра заседание кафедры! Мне посрать некогда!