Сергей Курган – Артисты и клоуны. Роман (страница 11)

– Называйте меня просто «Ильич»!

– Спасибо. Но не надо.

Оба смеются, после чего Саша достает из кармана портсигар с монограммой «К», который он привез из Москвы, и раскрывает его: сегодня как раз такой случай, когда можно покурить сигареты, на требующие сушки и разминания. А те – на лампочке, пусть себе сохнут дальше: чем суше будут, тем лучше. Затем Саша подносит портсигар Гене. Тот берет сигарету. Тут же Саша щелкает своей десятирублевой зажигалкой, и Гена прикуривает. Только после этого он закуривает сам.

Какое-то время они курят молча, задумчиво. Друзьям есть о чем помолчать вместе.

– Рука бойца держать устала! – прерывает молчание Гена. – За что выпьем?

– Давай просто так, – немного подумав, отвечает Саша.

– А что? Тоже наш традиционный тост.

Оба выпивают, закусывают.

– Ну, а все-таки, как продвигается подготовка к экзаменам? – жуя беляш, интересуется Саша. – Прогресс есть?

– Прогресс лютый! Дело прогрессирует быстро, очень быстро. Что не знал, то уже забыл. В общем, перед тобой есть полный болван.

– Ну, не полный…

– Верно, худой, – смеется Гена.

– А как твой заветный цитатник? – спрашивает Саша – С формулами и т.д.?

В ответ Гена достает маленькую зеленую записную книжку.

– Учим помаленьку. Скоро придем к полному синусу, – Гена вздыхает. – Чует мое сердце – будет мне секир-башка.

– Да по фигу. Не ты первый, не ты последний. Поступишь.

– Ну, должон. А не то, смерть мне есть мгновенная.

Гена откусывает беляш.

– Кто весел, тот смеется, кто хочет – тот допьется! – поет он с беляшом во рту и, после короткой паузы, спрашивает:

– А как у тебя с твоим инъязом?

– А! Устал. Голова уже вконец задуренная. Впору писать мемуары под названием «Калi я быў разумны».5

– А, наливай! Лучше умереть со стаканом в руке, чем с дрожью в коленях.

Глава 6: «СУМАСШЕДШИЙ ДОМ ПЕРЕЕЗЖАЕТ»

В квартире тихо – все заняты своими делами.

Сережа стоит прямо посреди «большой комнаты», сложив руки крест-накрест, и смотрит отрешенно куда-то в одну точку.

В большинстве семей эта комната зовется «залом». Но у членов нашей развеселой семейки это вызывает здоровый смех. В самом деле, ну какой там «зал»? Зал – это в Букингемском дворце, в Эрмитаже. А здесь, в городской квартире… Как говорит Саша, «Да уж, не Версаль»!

Обстановка в комнате, в целом, довольно обычная, и только один ее элемент придает ей своеобразие, внося совершенно особую ноту – это книги. Высокие застекленные полки с книгами сплошь занимают две стены, так что помещение напоминает библиотеку, – да это и есть, в сущности, библиотека.

Входит Мать. Поскольку комната проходная, ей нужно пересечь ее по диагонали, чтобы пройти в спальню. Можно, конечно, обойти Сережу. Но Мать раздражает это стояние «столбиком», и она обращается к нему.

– Опять застыл? Ни пройти, ни проехать? – спрашивает она младшего сына.

У Сережи это не вызывает никакой реакции, он продолжает в задумчивости стоять в «точке приземления», не двигаясь с места даже на миллиметр.

– «На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн…» – декламирует Мать, щелкая пальцами у него перед носом.

Сережа, кажется, возвращается к реальности.

– Что ты говоришь? – спрашивает он.

– Публичное одиночество! – вздыхает Мать. – Тебе этому и учиться не надо!

Сережа сразу заинтересовывается.

– А что это такое, публичное одиночество? – задает он неизбежный вопрос.

– Это когда актеров учат, они делают такой этюд: «публичное одиночество», – объясняет Мать. – Человек садится в присутствии всех, ну скажем, на стул, и просто сидит, стараясь не обращать внимания на окружающих, просто не замечать их.

– Просто сидит, и все?

– Не обязательно. Может чем-то заниматься, но обязательно игнорируя всех вокруг. И делать это нужно довольно долго.

– А зачем это?

– Это для того, чтобы артист привык не смущаться публики в зале во время спектакля, научился вести себя так, словно он просто живет на сцене, чтоб вел себя естественно, не думая все время, что на него смотрят.

– То есть, – удивляется Сережа, – ему должно быть все равно, что в зале сидят люди?

– Не совсем, – продолжает Мать раскрывать секреты своей профессии. – И даже наоборот – он должен чувствовать публику, ее настроение. Ведь он играет для зрителей. Просто он не должен быть «зажат», должен быть свободен, раскрепощен. Это очень трудно, ведь выходя на сцену, человек всегда волнуется. Так что «публичному одиночеству» нужно учиться.

– А у меня и так хорошо получается?

Мать вновь вздыхает – Ох, и получается!

– Даже слишком хорошо, – произносит она. – Но это не значит, что из тебя получится артист.

– Почему?

– Ты не играешь роль, ты просто погружен в себя и не замечаешь никого вокруг.

– Я думаю, – серьезно объясняет Сережа.

– Обязательно нужно думать посреди комнаты?

– Просто мысль пришла как раз, когда я шел.

– И на улице тоже остановишься посреди дороги и станешь, скрестив руки, как Чайльд Гарольд?

У Сережи моментально просыпается интерес. Если бы взрослые дали себе труд присмотреться к сыну, с тем чтобы что-нибудь узнать о нем, а не смотрели бы на него как на странного «заторможенного» ребенка, которого нужно обходить, идя к себе в спальню… Если бы они обратили хотя бы немного внимания на то, что он говорит, а не относились бы к его словам как к болтовне и сотрясанию воздуха (что может сказать этот сопливый малец?) … Если бы…

Если бы такое чудо чудное и диво дивное произошло, то они бы поняли, что он говорит вполне осмысленные вещи, и что, слушая его, можно понять, чего он хочет, о чем думает. Тогда не надо было бы щелкать пальцами у него под носом, а достаточно было бы просто произнести что-нибудь интересное, небанальное – и он сразу же заинтересуется. Но Мать упомянула Чайльд-Гарольда совершенно случайно – просто потому что ей – весьма начитанной даме – пришла на ум такая ассоциация.

Ах, если бы они присмотрелись, они бы заметили, что он вовсе не «вечно сонный», как полагает Отец (который видит его ровно полчаса в день, и то не каждый), а напротив – у него темперамент – будь здоров! Но он скрыт внутри, а не выплескивается поминутно, как у родителя, и поэтому он считает его лишенным темперамента: ведь каждый судит по себе. Хотя нет на свете ничего глупее этого…

Если бы только они присмотрелись… Но где там: они варятся в собственном соку.

– А кто такой Чайльд Гарольд? – «сонный» ребенок моментально оживляется – «сон» сразу слетает с него. И не сонный он вовсе – просто он любит думать…

– Это персонаж поэмы Байрона, – объясняет Мать. – Такой весь романтически задумчивый. Стоит на берегу, смотрит вдаль. И никого вокруг не видит.

– И глаза такие, с «волокитой», – добавляет только что вошедший в помещение Вова.

– Остряк-самоучка, – отвечает Мать.

Это – одна из ее излюбленных фраз, и не сказать, чтобы удачная: согласитесь – это обидно. Вова пошутил, причем, неплохо, находчиво и с юмором обыграв слова, а в ответ… Ушат ледяной воды – если не чего-то похуже.

– Это Лера так говорит, – объясняет Вова, и зря он это делает. Потому что Мать, задержав на Вове взгляд, саркастически (сарказма вообще многовато в этом доме) произносит:

– Понятно.

– Что тебе понятно? – раздражаясь, спрашивает Вова.