Сергей Кулик – Приключения капитана Кузнецова (страница 32)

В фарватере мимо лодки плывет небольшая чурка. Дрожащими руками втаскиваю ее в лодку и… роняю на дно. С обоих концов чурки — свежий срез пилою.

— Люди!. Здесь близко люди!.. — кричу безумным криком, крепко прижимаю чурку к груди, целую ее шершавый мокрый срез, поглаживаю кору.

Лодку повернуло боком, потом поставило носом против течения, но я не замечаю. Смахиваю с глаз нахлынувшие слезы и от неожиданности сажусь на днище. Мираж?! Или действительность?!.. На меня движется серый силуэт парохода с черной трубой…

Уже слышу чмыханье машины и шум гребных колес, вдыхаю запах масла и мазута… Громадина движется прямо на меня и скоро придавит могучей грудью… Но я, забыв про все, без толку сижу в лодке, не отрывая глаз от парохода.

Два гудка заставили опомниться. Встаю на ноги, машу руками, шапкой, что-то кричу… А пароход, свернув немного влево, плывет своей дорогой, словно на реке, кроме него, больше ничего и никого нет. Вот его корпус уже проходит мимо берестянки, за ним огромной цепью тянутся сигаровидные плоты… Глаза затуманило слезами, и я не могу прочитать название судна. Лодка качнулась на вздыбленных пароходом волнах, и я падаю на днище, уронив весла. Хватаюсь за борта, пытаюсь подняться, но мешает качка и дрожь в руках. Наконец удается встать на колени, и я, как во сне, вижу рядом лодку и в ней двух человек.

— Товарищи!.. Братцы!.. Родные… — вскрикиваю я, или, может быть, так думаю, или только шепчу губами.

— Ничего, папаша. Ложись на днище. Сейчас будет полный порядок! — пробасил бодрый молодой голос, и я подчинился ему.

Берестянку на буксире подвели к пароходу и подняли на палубу. Там меня окружили молодые и сильные мужчины. Они полушепотом о чем-то переговаривались и даже, кажется, спорили, высказывая догадки и предложения. Потом меня кто-то приподнял и дал выпить немного спирта. Жидкость горячими струйками растекалась по всему телу, исчезла дрожь, и я без посторонней помощи сошел с берестянки.

— Я летчик, капитан Кузнецов, — представился моим новым друзьям. — Больше года назад потерпел аварию и прожил в тайге один. Спасибо вам за помощь. Только не считайте меня больным. Я просто устал…

И я обнял каждого, кто был рядом, а может быть я обнимал их по нескольку раз, уже не помню.

— Товарищ Пудеев! Проведите капитана вниз и помогите навести полный порядок, — приказал штурман молодому матросу.

Утром у кровати на стуле лежали новые флотские брюки и немного поношенный флотский френч, на котором красовались вычищенные мои погоны. Я не знал, кто положил костюм, но, поняв, что он принесен для меня, принял подарок с благодарностью. Брюки и френч были как раз по мне, и я с сожалением заметил, что мои сапоги уже никуда не годны. Но тут же под стулом стояли черные ботинки, и я не задумываясь, надел их. Ботинки оказались слишком большими, но приходилось мириться: обувного магазина близко нет.

В каюту вошел Пудеев. Он поздоровался, потом улыбнулся, вынул из кармана ножницы, зачем-то на них дунул и опять улыбнулся.

— Мне приказано вас остричь и побрить. А то в селе, куда мы плывем, признают за попа и от старух не отобьетесь.

Я рассмеялся шутке. Чувствуя себя гостем, я не возражал хозяевам, если не считать того, что не дал снять бороды.

После вкуснейшего обеда я до вечера просидел в кругу матросов, на палубе и с большим наслаждением отвечал на их вопросы, рассказывал о своих злоключениях в тайге, расспрашивал о новостях в стране, с гордостью слушал рассказ о втором Спутнике Земли. Перед уходом на вахту штурман Григорий Черных сказал:

— У меня есть с десяток газет и журнал «Огонек». Со сном у вас полный порядок, так что читайте хоть до утра.

И я с жадностью накинулся на газеты. Около полуночи в дверь постучали, и в каюту вошел длиннобородый эвенк Черанчин. На палубе он не задавал мне вопросов и ничего не рассказывал о себе, но от матросов я уже знал, что он ездил к своему сыну трактористу в гости на лесосеку, а теперь возвращается домой.

Черанчин долго сидел молча, ожидая, когда я прерву чтение, почти не мигая глядел мне в лицо, что-то нашептывал, словно произносил молитву какому-то далекому своему богу. И я старался не прерывать его сосредоточенности каким-нибудь неловким движением. Так мы просидели с полчаса, потом я отложил газету.

— Сына, — наконец заговорил Черанчин. — А твоя птица тут недалеко. Я знаю, где она лежит.

Я понял, что речь идет о каком-то самолете, расспросил старика, в каком это месте, и пообещал поехать с ним туда.

На второй день команда тепло со мной простилась. Я записал фамилии всех и пригласил к себе в гости после окончания навигации.

Пароход с плотами уплыл на север, а Черанчин и я остались в поселке. Борода здесь никого не удивила, и на меня не обращали особого внимания. Только председатель райсовета, куда я обратился за помощью, долго и казалось подозрительно оглядывал мой флотский китель, погоны и ботинки.

Начальник раймилиции, тоже капитан и бывший фронтовик, выслушав мою просьбу, долго ходил по кабинету молча. Не мешая раздумьям капитана, я ждал его решения.

— Я не возражал бы. Но опять проездим зря, — наконец заговорил начальник. — Осенью прошлого года мы семь дней барахтались в воде. И все без толку. Черанчин мог ошибиться. Потом, удивляюсь: почему он не заявил нам раньше?

Утром второго дня капитан все же взял катер, трех милиционеров и деда Черанчина и мы отправились вверх по быстрой реке. Только после полуночи старик отошел от борта, приблизился ко мне и, стараясь перекричать стук мотора, сказал:

— Дальше не ехать. Ставай до солнца. Твоя птица здесь…

Каково же было мое удивление, когда мы с помощью примитивного подъемного крана извлекли из глубин мало поврежденный самолет — копию моей машины. Составив подробный акт, мы уложили самолет на катер и двинулись обратно. На прощание я поблагодарил деда Черанчина и подарил ему свою берестянку. И не знаю, что больше обрадовало старика: мой подарок или то, что он оказал нам большую помощь.

С чувством выполненного долга капитан уснул, а меня всю ночь мучили вопросы. Кто пилотировал машину и где сейчас пилот?.. Что было причиной аварии?..

Зная важность находки, капитан помог заказать в колхозе большие деревянные ящики и дал людей, чтобы упаковать в них самолет. Потом мы обмотали ящики сверху шпагатом и кругом опечатали сургучными печатями. А вечером самолет погрузили на баржу. Через две недели он будет доставлен поездом на место.

ВОТ КТО ОН!

На этом записи капитана Кузнецова закончились. Но меня интересовала его встреча с Курбатовым, со Светланой, с командиром части, с товарищами по службе. И я попросил Ивана Ивановича в письме написать об этом. Он прислал подробный ответ на десяти страницах, и я привожу его здесь без изменений.

«На попутном почтовом самолете, — пишет капитан, — я добрался до ближайшего города двадцать девятого июня, сел в поезд.

За окнами вагона уже пошли знакомые пригородные места, а поезд стал двигаться так медленно, что, кажется, никак не сможет дотянуть до последней остановки; то он подолгу стоял на станциях, то без нужды задерживался на разъездах. Но всему бывает конец. Вот проехали уже мост, последний семафор и долгожданный, ставший родным город тысячами вечерних огней приветствовал меня из-за красавицы реки. Хотелось поскорее выйти из вагона, пойти по улицам, смешаться с теплым живым потоком людей на тротуарах, скорее окунуться в то, что называем жизнью.

Ни Светлане, ни в свою часть я не сообщал, что еду, а на пароходе не рассказывал о месте службы. Так что мое появление здесь должно было быть неожиданным, и было интересно увидеть, как встретят меня люди, считающие погибшим.

У выхода из вагона меня встретили, приветствуя, два лейтенанта в форме войск госбезопасности. Они взяли мои чемоданы и попросили пройти к машине. Ничего не понимая и удивляясь, я медленно пошел за ними, пытаясь разгадать в чем дело.

— Поспешим, товарищ капитан. Вас ждет начальник управления. А поезд опоздал, — сказал один из них, открывая дверцу <Победы».

Сидя рядом с водителем, я любовался улицами и фонарями; пытался разглядеть мелькающие за стеклом лица прохожих. И уже как-то не верилось, что я больше года жил без людей и был рад тому, что по соседству в берлоге жил медведь. Как быстро привыкает человек!..

Генерал службы госбезопасности встретил, как старого знакомого. Ответив на приветствие, он обошел меня дважды крутом, потом пощупал бороду и громко рассмеялся.

— Ну и ну!.. Ни пилот, ни моряк. А бородища какая… Словом, Отто Юльевич, да и только. Ну садись, Иван Иванович, рассказывай

Я сообщил кратко о катастрофе, о том, как жил в тайге и как выбрался, что в реке нашел еще один потерпевший аварию самолет.

— На том самолете улетал Курбатов, — сказал генерал. И, подумав, спросил: — Не кажется ли вам, что майор диверсант?

— Что вы, генерал? Не может быть! Курбатова я знаю хорошо — жили вместе — и биографию знаю. Диверсант?.. Нет, не может этого быть.

— Ладно, не будем гадать и спорить. Лучше расскажите про него все, что знаете.

И я рассказал.

Худенький рыжий мальчик с крупными веснушками на лице пяти лет остался без отца и матери. Они жили в небольшом городке Воронежской области и умерли в один год. Незнакомая женщина увезла мальчика из Россоши в Острогожск и устроила в детдом. Феде трудно было привыкнуть к строгому режиму дня и незнакомым воспитательницам, спать до восьми утра в большой спальне и есть три раза в день, привыкнуть к большому коллективу новых товарищей и никуда не бегать без разрешения.