Сергей Кулик – Приключения капитана Кузнецова (страница 28)

Вот и к тайге, которая раньше мне, не сибиряку, казалась до крайности суровой и дикой, привык и приспособился. По рассказам она представлялась мне такой, где одинокого человека обязательно постигает мучительная голодная смерть или более быстрая — в лапах таежного хищника. Но это оказалось неправдой.

С юных лет я увлекался книжками о тайге, о джунглях Африки и Южной Америки. Но, к сожалению, о сибирской тайге книжек было мало. До самозабвения читал очерки Владимира Арсеньева, в которых описана Уссурийская тайга.

Помнится, на экзаменах по географии я отвечал на вопрос об африканских джунглях. Экзаменаторы с интересом слушали рассказ, и я уже читал по одобрительным кивкам, оценку «отлично». И вот рассказ окончен. Седоволосая женщина — инспектор районо — сделала пометку в журнале и что-то спросила нашего географа. Он вобрал плечи, растерянно закивал головой и склонил побледневшее лицо над журналом. Я подумал, что спрашивать больше не будут, положил указку, пошел к парте.

— Кузнецов! — позвала инспектор. — Вернись к карте я расскажи, что знаешь о сибирской тайге.

Очертив указкой занятую тайгой территорию, рассказываю о зарослях дуба, ясеня и кленов, об изюбрях и уссурийских тиграх, и о сосне, конечно. За столом заговорили между собой, перестали меня слушать, и я замолчал.

— В сибирской тайге ничего этого нет, Кузнецов! Плохо что ты знаешь нашу тайгу хуже, чем джунгли. Или собираешься ехать в Африку?

Не глядя на инспектора, с пылающим от стыда и обиды лицом, я сел за парту. И уже оттуда хотелось крикнуть: «Виноват не я! В учебнике о тайге два слова, а книжек нет!». Но обида вылилась только слезами, которых не мог унять.

Получил оценку «посредственно». Тайга всегда интересовала меня, а после этого злополучного экзамена я старался читать о тайге все, что только мог найти.

Мой раздумья прервали какие-то завывания за дверью землянки. Оставив работу, выбегаю узнать, кто воет. На фоне заходящего солнца, как на картине, вижу возню каких-то зверей. Пытаюсь понять, в чем дело. Оказывается, я сам виноват в том, что происходит.

Внутренности шатуна, кроме тонких кишок, я выбросил на снег подальше от землянки. Туда же отнес голову и часть костей от ног. На этой куче скованных морозом медвежьих потрохов, лежала огромная, с большого пса, темно-бурая лохматая росомаха. На почтительном расстоянии, мордами к счастливице, жадно нюхая воздух и завывая, топтали снег еще две росомахи. Вероятно здесь происходил несправедливый дележ находки; ее захватил самый крупный и самый сильный зверь.

Я не стал вмешиваться в спор росомах и вернулся в землянку. Но рычание и завывания продолжали тревожить морозную тишину, и я пожалел, что не прогнал зверей, хотя и это могло прервать грызню ненадолго.

Беру берестяное ведро, чтобы засветло принести воды и по пути вспугнуть надоевших спорщиков. Но росомах уже нет, и я по проторенной дорожке направляюсь к проруби на речке. Еще в первые дни зимы над небольшой прорубью у ракитника я соорудил шалаш, укрыв его толстым слоем рогоза, а отверстие проруби тщательно закрывал мхом и снегом. Это давало возможность пользоваться прорубью всю зиму, не пробивая льда в каждый приход за водой.

Каково же было мое удивление, когда у шалашика на снегу я увидел следы тех же росомах, а в шалашике полнейший беспорядок. Перекладины и мох с проруби разбросаны, смешаны с разрытым снегом, а вода покрылась льдом сантиметров на десять толщиной. И этот беспорядок — только моя оплошность.

После разделки шатуна часть мяса я помыл прямо в проруби. У полыньи остались маленькие кусочки мяса, и его запах привел в шалашик непрошенных гостей. К счастью, большой валун лежал тут же, и мне за полчаса удалось разбить свежий лед, восстановить прорубь.

К землянке я возвращался уже потемну. Шестидесятиградусный мороз до ломоты сводил скулы. С востока дул упругий ветерок и гнал у ног пляшущую зыбь поземки. На северном небосклоне разгоралось зарево, как над пожаром. А не отсвет ли это электрических фонарей над городом? — и я бегу к землянке, чтобы оставить ведро и выйти поглядеть на зарево. С глухим шумом вырывается дыхание и с треском бьет по наушникам шапки, проносится мимо ушей. Кажется, что сердитый дворник то и дело хлещет меня по шапке косматой метлой из жестких прутьев. Так слышится в морозной темноте собственное дыхание. Когда выдыхаешь теплый влажный воздух на таком сильном морозе, пар моментально замерзает и шуршит. В легендах это явление называют — «шелест звезд». Я бы назвал не шелестом, а треском.

Выбегаю из землянки без ведра и не узнаю покрытого снегом луга. Он вспыхнул синим блеском и будто потонул в бездонную пропасть. А север неба пылает пляшущими красными, синими, зелеными, розовыми переливающимися столбами. Я стою как вкопанный, восхищаясь красотой и грандиозностью полярного сияния. Коченеют руки, деревенеют щеки, потрескивает пар при выходе… А лучи-столбы становятся все ярче и подвижнее, переливаются и смеются, исчезают и появляются, и я не замечаю холода, не слышу ломоты в челюстях.

Но вот небо потухло, и тайгу обнимает холодный мрак. Бегу к двери землянки, но она уже опять светится, как в сказке, и я борюсь с желанием остаться на улице смотреть свечение без конца. Жгучий мороз напоминает о себе. На три минуты захожу в землянку и, проглотив «чашку» горячего чаю, опять бегу глядеть на чудесное, не виданное раньше зрелище. Природа, кажется, решила сегодня меня поразвлечь. Снег светится то фиолетовым, то розовым, то красным светом, деревья поминутно меняют фантастический свой наряд. Разгоревшись особенно ярко, зарево вдруг гаснет, и тайга погружается в густую темноту. Через несколько секунд над тайгой опять простирается красная пелена. Как лучи прожекторов, встают из-за горизонта синие, красные, зеленые столбы. Они гигантским разноцветным веером, как хвост жар-птицы, клонятся то влево, то вправо, изгибаются, ломаются, перемешиваются и опять угасают. На их место, словно из земли, выходят лучистые, набранные из миллионов огненных иголок дуги разноцветных волн. Как от брошенного в пруд камня волны, увеличиваясь, расплываются по небосводу, захлестывают звезды и, дойдя до средины свода, исчезают. А из-за горизонта плывут все новые и новые лучистые волны.

Сильно стучит сердце, и мне хочется, чтобы в эти минуты здесь была Светлана, чтобы хоть раз глянула на красоту радужной ночи. Только в эти минуты? А сколько было таких минут, когда больной и одинокий я звал ее. И кажется, что с ее появлением исчезли бы все невзгоды одинокой таежной жизни, мрачная землянка озарилась бы радостным светом, как сейчас тайга. И может быть, тогда здесь захотелось бы остаться на долгое, долгое время вместе…

А так ли это?.. Нет!.. Нет!.. Пусть лучше ее, близкую и дорогую, не коснутся эти невзгоды! Пусть она живет где угодно, но не здесь. Пусть занимается любимым делом, пусть даже любит того, кто ей по сердцу и кто заслуживает ее любви, лишь бы не переживала того, что пришлось изведать мне. А сейчас мне только хочется, чтобы она знала, что я ее люблю, что знаю уже давно ее голос, лицо, характер, еще задолго до того, как первый раз встретил в трамвае. Я пронесу свое чувство сквозь все невзгоды и, если посчастливится, вернусь, разыщу. Может быть, встретимся так, что расходиться больше не будем.

Но счастье не просто фортуна. Оно любит труд и упорство и ласково только к тем, кто задобрит его своим трудом, своим упорством.

НАЛЕДЬ

Собрался обкатать лыжи, попробовать, не разучился ли ходить с палками и без палок. Все эти дни стояли сильные январские морозы, и сегодня наверно не меньше шестидесяти градусов ниже нуля. И немало удивляло то, что чем сильнее мороз, тем гуще туман клубится над тайгой, сползает в долину и огромными клубами укутывает пойму.

Подшитые кожей лыжи несли легко. Вспомнилась средняя школа с лыжными прогулками, наш трамплин, и мне захотелось идти далеко, далеко любуясь елями в фантастическом серебряном наряде. Но туман становился все гуще, и мне пришлось умерить шаг. Под ногами раздался сильный треск, как выстрел из пушки, — лопалась земля. Из невидимой под снегом трещины с шипением забили фонтанчики воды. Снег потемнел, как обваренный, от фонтанов, из трещин, от снега клубился густой пар. Вот уже под ногами снег вздрагивает и валится, я отхожу подальше, но вода ползет в догонку — надо бежать.

Метров через тридцать натыкаюсь на такую же лужу и сворачиваю вправо. Веки покрыло плотным налетом снега, на усах и бороде сплошные сосульки. Опять впереди новая парящая лужа, и дальше хода нет. Поворачиваю лыжи и бегу назад: возможно там, влево, есть еще проход. Но мой след уже залит водой, и я не знаю теперь, куда повернуть. Пробую пробираться по мокрому парящему снегу — лыжи примерзли, и их не двинуть с места. Снимаю лыжи и встаю на длинную колодину. За нею лежит другая. Опираясь палками — лыжи за спиной, — перехожу их обе. К счастью, вижу свежий белый снег и в три прыжка выбираюсь из водяных оков. В сапог проникла вода, а переобуваться нет времени — надо скорее уходить от ужасных потоков. Провалишься в эту кашу, примерзнешь — и с концом.

Метров через сто натыкаюсь на толстое наслоение буроватого льда, окутанного паром. Но здесь пар не такой густой, и лед не ползет. Да и лед — то только по краям. А дальше что-то на подобие киселя или сотового меда: не трогаешь — держится, тронешь — вдавливается, как в вату, а сверху вода.