Сергей Кулагин – Новогодний Абсурд. Сборник рассказов (страница 2)
– Ага! – оскалил он щербатый рот. Я отметил, что зубов у него, не хватает едва ли не половину. Нарисовавший его мальчуган явно был в теме. Хорошо, что только глаза и зубов лишил. А мог бы оттяпать ногу, а вместо одной руки присобачить крюк. Я не очень люблю стереотипы.
– Ты, мышь, действительно голова! Не зря мне тебя посоветовали! Три тысячи дохлых акул и один вонючий скат!
– Хорошо, – сказал я. – Включаю дедукцию.
– Чего включаешь? – прищурился пират. Словечко явно было ему незнакомо и пришлось не по вкусу.
– Чтобы распутать это дело, мне нужно стать Шерлоком Маусом. На время…
– Кем стать? – не понял морской разбойник.
– Сыщиком. Кстати, как твоё имя, морской бродяга?
– Ты, мышь, поаккуратнее. Я не бродяга. Я, капитан Себастьян Перейра! Три тысячи дохлых акул, и один вонючий скат!
Маленький художник был с юмором. Я едва не расхохотался. Но вовремя дёрнул себя за ус и отвернулся от гостя. Взял с полки шапочку с помпоном, повязал на шею кашемировый синий шарф, а в рот сунул чёрную трубку. Я не курю, но тут дело в образе. Повернулся к пирату. Тот от неожиданности крякнул.
– Три тысячи дохлых акул! Я бы тоже не отказался от табака…
– В моём доме не курят! – строго осадил я разбойника. – Не в кабаке!
Я принялся расхаживать взад-вперёд, рассуждая вслух:
– На улице лежит снег, а ты лишь слегка промочил свои бумажные ноги. Значит, девочка живёт в нашем дворе. Ей рисуют в альбоме… А кто у нас любитель дамских альбомов? Конечно же – Танечка Нефёдова. Родители у неё своеобразные, застрявшие умами в девятнадцатом веке. Они и маскарады до сих пор устраивают. И всякие посиделки для детишек. Наверняка мальчик был у неё в гостях. Насколько я помню, в альбомах Танечки сплошь каракули, а ты выглядишь как живой.
– Точно! Каракули! – подхватил пират. – Когда это скопище уродов обступили меня, я едва не стал заикой! Какие-то цветные огурцы с палками вместо рук и ног. А синий жираф и красный ёж словно сбежали из страшной сказки.
– Они и надоумили тебя обратиться ко мне за помощью, – констатировал я.
– Ну да! Всё так!
– Идём дальше, – кивнул я, посасывая мундштук трубки, затем, остановился и вынул трубку.
– Первый вопрос: откуда ты знаешь, что тебя рисовал мальчик, а не девочка? Синий жираф мог бы и соврать из зависти. У него, на минуточку, шея в синюю крапинку. Явный признак творческой несостоятельности и склонности к мелким пакостям.
Пират задумался, его единственный глаз забегал.
– Три тысячи… Он… он был в коротких штанах! И в рубашке с воротником! И кепка, и кожаная куртка, когда он раздевался в прихожей! Разве девочки носят кепки?
– Солидный аргумент, – признал я. – Но недостаточный. В наше время гендерные стереотипы размыты, как акварель в стакане с чистой водой. Однако… запах. Ты же, будучи творением карандаша и акварели, должен был впитать в себя ауру художника. Вспомни запах, капитан! Запах творца!
Пират сжал веки, весь напрягшись. Он даже слегка зашуршал.
– Пахло… – прошептал он, – …бутербродом с колбасой. Дорогой, копчёной. И… и ещё чем-то химическим… резким…
– Клеем «Момент»! – воскликнул я. – Эврика! Классический аромат мальчишеского творчества! Девочки пахнут мармеладом и слезами умиления. А мальчики – колбасой и химией. Это железно. Значит, мальчик.
Я снова зашагал.
– Второй вопрос: альбом. Альбом Танечки Нефёдовой. Он с розовыми слонами и снегобелками, как ты сказал. Значит, переплёт твёрдый, страницы плотные. Такой альбом не купишь в обычном магазине. Его привозят из отпуска. Танины родители каждую зиму ездят в Прагу за старинными канцелярскими принадлежностями. Значит, мальчик был у Тани в гостях как раз в период с прошлого вторника, когда они вернулись, по… сегодня. Но сегодня понедельник, и альбом правильно застёгнут, а значит, гостей быть не могло. Исключаем понедельник. Остаются среда, четверг, пятница, суббота и воскресенье.
– Три тысячи дохлых акул! – выдохнул пират. – Как ты всё это помнишь?
– Я мышь, – скромно заметил я. – Мы помним каждую крошку, упавшую в радиусе километра. А новости соседей – это те же крошки, только со вкусом драмы. Продолжим. В субботу и воскресенье у Тани были занятия по бальным танцам и вышиванию крестиком. На такое мальчик, пахнущий клеем, не пойдёт. Четверг – день визитов к бабушке. Пятница – семейный просмотр немого кино. Среда! Остаётся среда. В среду у Тани как раз были те самые посиделки.
– Значит, это была среда! – оживился пират.
– Не торопись, капитан. Среда – день скользкий. В этот день неделя ещё не решила, в какую сторону качнуться. Но мы решили. Значит, мальчик в гостях был в прошлую среду. Теперь нужно понять, кто он.
Я подошёл к маленькому оконцу в своей норке и отодвинул занавеску.
– Смотри. На подоконнике лежит засохшая ветка. Видишь этот странный налёт на снегу?
– Вижу, – пират встал на цыпочки. – Он… он фиолетовый.
– Именно. Это след от ракетки для бадминтона мальчика по имени Стёпа, который живёт в соседнем подъезде. Он красит свои ракетки в фиолетовый цвет разбавленной чернильной пастой из картриджа своего отца-журналиста. В прошлую среду он заигрался и оставил след. Но! – я поднял палец. – Стёпа рисует только танки и самолёты. Пиратов он считает «несерьёзными». Это не он.
Я повернулся к Себастьяну.
– У тебя полно кошельков на ремне. Можешь заглянуть в них?
Пират, ошеломлённо хлопая глазом, порылся в одной из своих кожаных сумочек и извлёк… крошечную засохшую веточку укропа.
– Вот! Это там было! На меня упало с потолка!
– Укроп! – торжественно провозгласил я. – Атрибут не бадминтона, а… настольной игры «Морской бой»! Дети жуют укроп, чтобы лучше думать. Такую игру я видел только у одного мальчика в нашем дворе – у Глеба. Он гений тактики и стратегии. И он единственный, кто ходит в гости со своей игрой. Но Глеб рисует исключительно чертежи подводных лодок. Тоже не наш клиент.
Я потёр лапки. Дело принимало интересный оборот.
– Остаётся последняя улика. Твой платок. Которым повязан твой глаз.
– Что с ним? – пират потрогал повязку.
– Цвет. Он не белый и не чёрный. Он… в мелкий цветочек. Это обрезок обоев. А такие обои с мелкими сиреневыми цветочками я видел только в квартире №7, где живёт бабушка Зинаида Петровна со своим внуком. Внука зовут Артём. И он… – я сделал драматическую паузу, – …левша!
– При чём тут левша? – не понял пират.
– Твой глаз! Ты же повязан на ЛЕВЫЙ глаз! Правша всегда инстинктивно повязывает на правый, это закон композиции. А тут – левый! Значит, художник – левша! А Артём – единственный левша во всём дворе, и он обожает приключенческие романы! Всё сходится!
Я снял шапочку и шарф и с облегчением вынул трубку изо рта.
– Капитан Себастьян Перейра, ваш художник – Артём из квартиры №7. Он был у Тани в прошлую среду, жевал укроп за игрой в «Морской бой» и, вдохновившись, нарисовал тебя в альбоме с розовыми слонами. Задача выполнена.
Пират смотрел на меня с благоговейным ужасом.
– Три тысячи… – начал он и закашлялся. – Три тысячи дохлых акул и один вонючий скат! Ты – гений, мышь!
– Не гений, – скромно ответил я. – Просто я ем яичницу вместо зарядки. Это развивает не только тело, но и ум. А теперь иди. Ступай к Артёму. Он, я уверен, с радостью перерисует тебя на паруснике. Только постучи в дверь тихо – бабушка Зинаида Петровна днём спит.
Пират, шурша и позвякивая шпагой, вылез из норки, неуклюже поклонился и исчез в снежном вихре правильно застёгнутого понедельника.
А я подошёл к портрету Коперника.
– Не нами заведено, – сказал я и откупорил загодя припасённую бутылочку шампанского. Пора было отмечать Новый год. Дедукция – штука утомительная, но приятная. Особенно когда она приводит к яичнице и счастливому пирату.
Ирина Забелышенская
НА КРАЮ РАЯ
Шёл тринадцатый год изгнания из эдемских садов. Ева возвращалась к обжитой семейной семизальной пещере, привычно ступая огрубелыми ступнями по проторённой тропинке. Плечи оттягивала плетёная из лозы корзина, полная орехов и фиников. День, можно сказать, прошёл удачно – от саблезубого тигра удрала, припасов вдосталь набрала. Правда, эти колючки, так и норовят исцарапать в кровь! Ева так и не привыкла к телесным страданиям, бесила каждая ссадина и ушиб.
– Адам, таки что ты принёс с охоты? – скинула она корзину прямо перед носом половины своей души.
– Ева, не делай мне вирванные годы, их и так уже идёт на убыль, – Адам с несчастным видом и вселенской грустью созерцал сломанное копьё.
– Шо, опять?! – подбоченилась Ева, отряхивая стебли и листья с одеяния из шкуры леопарда.
– Не с моим счастьем бегать за мамонтом! Не поверишь, три раза копьё кидал, а ему хоть бы хны, непробиваемый!
– Верю, кецелэ, верю! И там никого другого на обед рядом не бегало?
– Горный баран и зайцев штук восемь, но с моим артритом… – Адам страдальчески развёл руками.
– И что мы будем кушать? – откусив от финика, Ева выплюнула косточку.
– А зохен вей, ещё совсем недавно у нас не стоял этот вопрос. Ты не скучаешь по прошлой жизни? – Адам тоскливо почесал начинающую лысеть макушку.
– А у меня есть выбор? Если бы я вышла за Сёму-футболиста или Шмулика со скрипочкой, может и не стала бы вкушать от Древа Познания добра и зла от скуки. Довели тебя до цугендера тайны высших миров и основы Творения!