Сергей Куковякин – Ванька 9 (страница 5)
— Говори, что ещё беспокоит, — произношу это, а сам пульс у Малиновского считаю. Частит он, очень даже частит… Ну, правильно, температура-то у парня сейчас высоченная. Термометра у меня нет, но лоб у больного в сей момент — яичницу жарить можно.
— Голова раскалывается…
Так, головная боль. Понятное дело.
— Суставы все выворачивает…
— Ещё что?
Тормозит с ответами мой санитар, сознание у него ещё ко всему прочему спутано.
— Мышцы судорогами сводит, — продолжает отвечать мне Родион. — Тошнит ещё, но пока не рвало.
Ну, это — впереди. Других больных в бараке рвало и Малиновского будет.
Что у него с лимфоузлами?
Как я и ожидал — увеличены.
— Больно?
— Больно…
Ага, лимфоузлы ещё и болезненны.
Я продолжил обследование Родиона. Хоть бы не найти у него ничего плохого! Плохого, это того, что было у наших солдат перед их смертью. Да, уже несколько заболевших нашли свой последний приют в чужой им африканской земле.
Я помял живот Малиновского.
— Нигде не больно?
— Нет…
Слава Богу, симптомов раздражения брюшины нет. Это — хорошо.
Отеков нет. Это — тоже в плюс.
Печень из-под края реберной дуги не выходит. И — не надо.
— В сон не тянет?
— Нет. Наоборот, что-то не спится.
Хорошо, что сонливости нет.
Кроме как обильным поением, лечить мне Родиона нечем.
— Пить, пить и пить. Много пить тебе сейчас, Родион, надо. Хоть через силу. Понял?
— Тошнит…
— Ну, и пусть тошнит. Ты, всё равно — пей. Пусть даже и вырвет.
— Кваску бы…
— Нет кваса. Вода — есть. Её и пей.
— Ладно…
Тут меня к другому заболевшему в соседнем бараке позвали. Там тоже болеют. Не один Родион сейчас хворает.
— Всё, Родион. Я ухожу, а как освобожусь, снова к тебе загляну.
Я свою руку на лоб Малиновскому положил. Да, температура у него высокая.
— Спасибо, Иван Иванович. — Родион опять попытался улыбнуться, но это у него плохо получилось.
— Выздоравливай.
— Хорошо…
В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке — большие злые крокодилы…
Комары ещё…
Хуже всяких акул, горилл и крокодилов вместе взятых.
Глава 7
Доска отдыха
Лихорадка сорвала забастовку в нашем лагере. Как будто нарочно так получилось, что одними из первых заболели те, кто высказывался за остановку работ.
Не выдают за день копания канала три франка — втыкаем лопаты в землю! Пусть сам Манжен мозоли себе на руках натирает!
Но и без забастовки работы на канале почти застопорились. Половина лагеря пластом лежит, а остальные еле ноги передвигают. Доигрался комендант со снижением норм питания. Права русская пословица — как коня кормишь, так конь и работает.
Да, набил свой карман капитан, но — строительство канала сорвал. Голодные люди, после того, как до места работы добредут, просто ложатся на песок и встать не могут.
— В карцер!
— В карцер!
— В карцер!
Это только и слышно от Манжена.
Зол он до невозможности.
Инженер волосы на себе рвёт, как подсчитает объем работ — то бледнеет, то краснеет. Он — наемный работник, у него хозяева имеются, которые с него работу спрашивают.
Манжен злится от того, что денежный поток, текущий к нему, день ото дня мелеет. Не вышел на работу проклятый русский — минусуй три франка! А, если сразу три-четыре десятка? То-то…
На фоне всего этого фасоли нам стали больше давать. Однако, ситуации это не изменило.
— Что! Ты! Тут! Делаешь!
Манжен на меня чуть ли не с кулаками набросился.
— Почему не на работе?
Почему, почему… Заболевших лечу…
Хотя, чем лечу? Немного подсолённой водой больных отпаиваю. Ничего больше у меня нет. Ни одной таблеточки, ни пилюльки. Да, и не знаю я, чем эту африканскую лихорадку лечить. Имеются в виду лекарства, что здесь уже применяются.
Мля…
Ситуёвина…
Молчу, сказать мне нечего. Я-то пока здоров, моё место сейчас — на рытье канала.
— Болен?
— Нет.
— Нет?
— Нет.
— В карцер!!!